Падшая - Инна Владимировна Дворцова

— А теперь по обычаю! — крикнула Матрона, выступая вперёд. — Пусть жених перенесёт невесту через порог нового дома!

Степан легко подхватил Варю на руки, будто она весила не больше пёрышка. Варя вскрикнула, вцепилась ему в шею, а потом рассмеялась. И этот смех, чистый, звонкий разнёсся над поместьем, как самая лучшая музыка.

Он понёс её к тому самому домику на краю усадьбы, который строил столько недель. Оказалось, он успел его закончить. Стены были крепкие из свежих брёвен, крыша покрыта дранкой, а над дверью Степан вырезал двух петухов, повёрнутых друг к другу, как на старинных вышивках. Рядом с крыльцом Лукерья посадила куст шиповника, который уже выпустил первые бутоны.

Степан перешагнул порог, и дверь за ними закрылась.

Потом был долгий, шумный, весёлый пир. Деревенские пели песни, которых я никогда не слышала, длинные, заунывные, с неожиданными взрывами хохота. Мужики соревновались в борьбе на поясах. Мальчишки Егора бегали между столами, таская пироги. Кто-то достал гармонь, и началась пляска, от которой дрожала земля.

Тихон появился на крыше кухни. Его видела только я. Он сидел, свесив ножки, и улыбался. Рядом с ним, так близко, что их плечи почти соприкасались, сидела Лукерья. Она не была в своём обычном обличье полнотелой румяной женщины. Сейчас она выглядела иначе: моложе, стройнее, с длинными волосами, которые переливались в свете фонарей, как тёмная медь. И на её пальце я заметила тот самый серо-голубой камушек, который Тихон подбрасывал ей под дверь. Только теперь он был вправлен в тонкое колечко из кованого железа.

Я подмигнула им. Тихон покраснел и отвернулся, а Лукерья рассмеялась.

Когда стемнело, гости разошлись по домам, а молодожёны давно скрылись в своём домике, я осталась одна во дворе. Сидела на той самой лавке, которую Степан починил для Вари, и смотрела на звёзды. Они здесь, в Приграничье, горели ярче и ближе, словно мир был меньше, теснее, роднее.

Дом за спиной тихо дышал, в кухне ещё тлели угли. Серебряное дерево у родника мерцало, и его свет ложился на двор нежными, размытыми бликами. Из башни доносилась тихая трель: Пеструха, сойка Филина, пела колыбельную.

Всё было мирно. Всё было так, как я мечтала. Люди вокруг меня обрели свою любовь. Тихон и Лукерья. Варя и Степан. Даже угрюмый Филин, кажется, нашёл покой в своей башне, среди птиц.

А я сидела одна.

Мне было радостно за них. Но под этой радостью, как камень на дне ручья, лежало другое чувство. Тяжёлое, глухое, которое я не позволяла себе называть по имени.

Одиночество.

Я обхватила колени руками. Вечерний воздух пах жасмином и дымом погасших костров. В такие минуты я особенно остро чувствовала пустоту рядом. Не ту, что заполняется работой, книгами или магией. Другую. Ту, что заполняется только присутствием одного-единственного человека.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором встало лицо Михаила. Его серые глаза, его руки поверх моих, когда он учил меня щиту. Его хриплый шёпот: «Просто выпустите». Его тёплое дыхание на моей шее.

Три недели молчания. Ни письма, ни весточки. Где он? Что с ним? Жив ли?

Мамино письмо, прочитанное накануне, жгло память раскалённым клеймом. «Для исцеления Разлома нужна пара. Хозяйка Земли и сильный маг-стихийник. Только вместе. Только двое».

Михаил — стихийник. Земля сама привела его ко мне. Это не может быть совпадением.

Но он не знает. Не знает, что он мне нужен. Он моя вторая половина ключа, без которой замок не откроется. Мужчина, без которого мне холодно даже у горящего камина.

— Приезжай, — прошептала я звёздам. — Пожалуйста, приезжай.

Весточный камень в кармане платья едва ощутимо потеплел. Может быть, случайность. А может быть, далеко отсюда, за лесами и холмами, один человек с серыми глазами поднял голову и подумал обо мне.

Пеструха в башне допела свою колыбельную. Стало тихо. Только ручей пел свою вечную песню, и серебряное дерево тихо звенело на ветру, который приносил откуда-то издалека запах грозы и перемен.

Я встала, отряхнула юбку и пошла в дом. Утром будет много работы. Новый день, новые заботы. Степану с Варей нужно обустроить их гнездо. Филину — достроить вольеры. Деревенским женщинам — дошить заказ. А мне — тренировать щит, проверить защиту, написать отчёт, посадить вторую грядку.

И ждать.

Но, поднимаясь по лестнице, я улыбнулась. Потому что, несмотря на одиночество, несмотря на страх и неизвестность, этот день был счастливым. Мои люди были счастливы. Мой дом был полон радости и любви. И если этого мало для одного вечера, то я не знаю, что такое «много».

А Михаил приедет. Я знала это так же верно, как знала, что завтра взойдёт солнце.

Потому что земля не ошибается. И потому что в Приграничье совпадений не бывает.

Глава 46

Я услышала его раньше, чем увидела. Точнее, услышала землю. Она вздрогнула, как вздрагивает спящая собака, когда хозяин ступает на крыльцо. Лёгкая, тёплая вибрация прошла по подошвам, поднялась через колени, через позвоночник и замерла где-то в груди. Я стояла в огороде, пересаживая рассаду тыквы на новую грядку, и замерла с саженцем в руке.

Кто-то ехал к поместью тот, кого земля знала и принимала.

Пеструха в башне тревожно свистнула. Филин высунулся из окна, приложил ладонь козырьком ко лбу. Потом крикнул вниз:

— Всадник! Один! С тракта! Быстро едет!

Я воткнула саженец в землю, отряхнула руки и побежала к воротам.

Ещё до того, как увидела, я поняла — он. Потому что весточный камень в кармане горел, как маленькое солнце, и сердце моё билось так, словно пыталось выломать рёбра.

Он вылетел из-за поворота на гнедом жеребце, забрызганном грязью по брюхо. Плащ развевался за спиной, как крыло. Лицо было серым от усталости и дорожной пыли, волосы растрёпаны, на скуле свежая царапина, длинная, уже затянувшаяся корочкой.

Михаил осадил коня у ворот, тяжело спрыгнул, покачнулся и схватился за столб. Жеребец загнан почти до предела, храпел, бока ходили ходуном.