Падшая - Инна Владимировна Дворцова

Михаил Белозёров. Стихийник. Его сила — равна моей. Земля и Небо.

Я медленно опустила письмо. Утёрла слёзы тыльной стороной ладони. Посмотрела на своё отражение в тёмном окне: заплаканное лицо, растрёпанные волосы, глаза, красные от слёз.

— Мама, — прошептала я. — Я поняла. Я сделаю всё.

И ещё одна мысль, ледяная и острая как нож: «Берегись тех, кто придёт от имени Империи. Не все инквизиторы служат Богу».

Пропавший инквизитор. Тот, который ехал сюда с отрядом храмовников и исчез на тракте. Михаил думал, что его остановило что-то из Разлома. А что, если всё наоборот? Что, если он не пропал, а спрятался? Затаился? Ждёт подходящего момента?

Что, если он уже здесь?

Я аккуратно сложила письмо, спрятала обратно в шкатулку и заперла её. В башне мерцал тёплый свет, Филин не спал, возился со своими птицами. Где-то далеко пропел петух, и ему ответил второй, третий. Мои боевые стражи.

Я положила ладонь на подоконник. Камень был тёплым, живым. Дом слушал меня.

— Я знаю, что делать, — сказала я ему. — Теперь знаю. Нужно только время. И он.

Дом ответил тихим, глубоким гулом, словно фундамент вздохнул с облегчением. Где-то в стенах, невидимый, засмеялся Тихон.

Я закрыла ставни, задёрнула шторы. Легла в кровать, но не погасила свечу. Лежала, глядя на пляшущие тени, и думала.

Мамино письмо поставило всё на свои места. Но оно же открыло бездну, от которой захватывало дух.

Навсегда закрыть Разлом. Одна задача, ради которой мой род существовал триста лет.

И для этого мне нужен Михаил. Не только как губернатор, не только как учитель, не только как мужчина, от чьего взгляда замирает сердце. Он вторая половина ключа, и без него ничего не получится.

Но как сказать ему об этом? Как объяснить, что судьба всего Приграничья зависит от того, согласится ли он встать рядом со мной у разлома и соединить свою стихию с моей землёй?

Я закрыла глаза.

— Приезжай, — прошептала я в темноту, обращаясь к нему через пространство, через ночь, через все версты, что нас разделяли. — Приезжай скорее. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Весточный камень на тумбочке едва заметно потеплел. Совпадение? Или он услышал?

В Приграничье совпадений не бывает.

Глава 44

Степан сделал предложение Варе на рассвете. Я об этом не знала. Никто не знал, кроме Тихона, который, конечно, видел всё и потом рассказал мне с такими подробностями, что я поняла: старый домовой подглядывал из-за печной трубы, утирая слёзы бородой.

Они стояли у родника. Степан привёл Варю туда ещё затемно, пока серебряное дерево мерцало в предрассветных сумерках, а вода тихо пела свою бесконечную песню. Он был в чистой рубахе, той самой, которую Варя сама ему вышила красными петухами по вороту, якобы от нечисти, а на самом деле, чтобы он носил её работу у сердца.

— Варя, — сказал он, и голос его, обычно ровный и уверенный, дрогнул. — Я тебе дом строю. Ты знаешь.

— Знаю, — ответила она, и Тихон клялся, что она уже всё поняла, но стояла с каменным лицом, потому что ждала, когда он скажет нужные слова.

— Так вот, — он прокашлялся, — дом без хозяйки просто стены, а я без тебя просто существую.

Он замолчал, покраснел до корней волос и полез в карман. Достал что-то маленькое, зажатое в кулаке. Разжал ладонь, и на ней лежало кольцо, выкованное из старого гвоздя. Того самого, железного, которым мы закрывали бреши в защитной ограде в первые дни. Степан выпрямил его, отковал на огне, отшлифовал до блеска и вправил крошечный осколок кварца, найденный у ручья. Камешек был мутноватым, неправильной формы, но в лучах рассвета вспыхнул тёплым, розовым огнём.

— Выходи за меня, Варвара. Я ничего тебе не могу дать, кроме рук и сердца. Но клянусь, что ни одна тварь из Разлома, ни один чёрт из столицы до тебя не доберётся, пока я жив.

Варя молчала так долго, что Степан побелел. А потом она размахнулась и влепила ему звонкую оплеуху, от которой он пошатнулся.

— Дурак! — выдохнула она сквозь слёзы и бросилась ему на шею. — Три месяца мучил! Я уж думала, до старости ждать буду!

Тихон, пересказывая мне эту сцену, всхлипывал.

— А потом серебряное дерево, хозяюшка, вдруг зазвенело. Будто обрадовалось. Все колокольчики разом. И вода в роднике забурлила, весёлая такая, живая. Земля их приняла. Как пару. Как своих.

Узнала я обо всём за завтраком.

Варя вошла на кухню позже обычного. Я уже сидела за столом, разбирая счета, и подняла голову, чтобы спросить, почему задержалась, но слова застряли в горле.

Она светилась изнутри, как Дерево Первого Сада. Глаза были красными от слёз, но губы улыбались так, что весь мир вокруг неё казался ярче. На безымянном пальце левой руки тускло блестело железное кольцо с кварцем.

— Варя?

Она поставила передо мной кружку чая, села напротив и тихо, как о самом обычном деле, сказала:

— Степан предложение сделал, и я согласилась.

Я вскочила, опрокинув чай, обежала стол и обняла её так крепко, что она ойкнула.

— Наконец-то! — я смеялась и плакала одновременно. — Я думала, вы никогда не решитесь! Он же полгода вокруг тебя кругами ходит, как кот вокруг сметаны!

— Так, я ж его и не торопила, — Варя покраснела, утирая глаза кончиком передника. — Мужик должен сам созреть, как репа. Если дёрнуть раньше — горькая будет.

Мы рассмеялись, и в этот момент в кухню вошёл Степан в чистой рубахе. Тоже красный до ушей. Остановился на пороге, сжимая шапку в руках, и посмотрел на меня так, словно ждал не поздравления, а приговора.

— Барышня, — начал он хрипло. — Я хочу просить вашего благословения. Знаю, мы люди простые, не ровня вам. Но Варя мне дороже жизни. И я клянусь…

— Степан, — перебила я, подходя к нему. — Ты мне не раз жизнь спасал и ей тоже. Какое «не ровня»? Вы моя семья. Единственная настоящая семья, которая у меня есть.