Падшая - Инна Владимировна Дворцова

Глава 41

Решение ехать в Усть-Рубежный я приняла за завтраком:

— Степан, скажи Егору, что мне нужна его телега. Завтра едем в город.

Он поднял голову от миски, прищурился:

— В Усть-Рубежный? Это ж день пути, барышня. Да ещё обратно. А по дороге…

— Знаю, — перебила я. — Поэтому выезжаем затемно.

Варя, разумеется, запротестовала, но я была непреклонна. Две недели молчания Михаила, сплетни корчмаря, пропавший инквизитор — всё это складывалось в удушающую петлю, которая затягивалась на моей шее всё сильнее и сильнее с каждым днём. Мне нужны были собственные крылья. А для этого нужен был Филин.

Перед отъездом я спустилась к серебряному дереву. Оно выросло уже в полтора моих роста, и его перламутровые ветви тихо звенели в безветренном утреннем воздухе. Я осторожно отломила одно перо, так я про себя называла длинные, узкие листья, похожие на птичьи перья, с серебристым стержнем и мерцающими прожилками. Перо было тёплым, невесомым и светилось мягким зеленоватым светом, будто в нём пульсировала жизнь.

Завернула его в чистый платок и спрятала за пазуху, рядом с мешочком семян.

— Зачем? — спросил Тихон, появившись на пне у ворот, когда я уже забиралась в телегу.

— Ты сам говорил, что Филина нужно убедить. Слова всего лишь слова. Верить нужно фактам. А это, — я коснулась платка на груди, — лучшее доказательство.

Домовой одобрительно хмыкнул и растаял в утреннем тумане.

Мы выехали, когда небо на востоке только начинало сереть. Егор правил уверено, его крепкие руки привычно держали вожжи. Лошади шли ходко по утреннему холодку. Я куталась в шерстяной плащ, который Варя сунула мне в последнюю минуту, и смотрела, как мимо проплывают тёмные ели Приграничья.

Дорога до Усть-Рубежного лежала через три перевала и одну переправу. Тракт был старым, имперским, мощённым ещё при прадедах, но местами камень просел и зарос мхом. Мы проехали мимо двух заброшенных застав с пустыми бойницами и мимо покосившегося верстового столба, на котором кто-то углём нацарапал: «Дальше — сам дурак».

— Весело тут у вас, — пробормотала я.

— А то, — усмехнулся Егор. — Местный юмор. Кто далеко от дома уехал, тот, стало быть, сам виноват.

К полудню лес начал редеть. Появились засеянные поля, хоть и скудные. Потянулись деревни с приземистыми серыми избами за покосившимися заборами, но с дымом из труб и бельём на верёвках. Радовало, что живые.

А потом я увидела Усть-Рубежный.

Город открылся внезапно, из-за поворота, и я невольно ахнула. Я ожидала увидеть большую деревню, может, с парой каменных домов. Но передо мной раскинулся настоящий, пусть и суровый, город. Каменная крепость с тёмными, почти чёрными стенами стояла на холме. Единственная, как говорил Михаил, способная выдержать прямой прорыв из Разлома. Вокруг неё теснились дома: каменные внизу, деревянные выше по склону, все с узкими окнами и тяжёлыми ставнями.

На улицах не было золочёных карет и дам в шелках. Зато были телеги, гружённые мешками с зерном и связками шкур. Были мужчины в кожаных куртках с ножами на поясе. Были крепкие, загорелые женщины с цепким, настороженным взглядом, торговавшие на лотках чем-то, от чего пахло пряностями и порохом. Были солдаты в тёмно-зелёных мундирах, патрулировавшие улицы парами.

— Центральная площадь, — Егор кивнул вперёд. — Рынок и управа. Вам куда, барышня?

— Мне нужны окраины, — сказала я оглядываясь. — Там, где живут те, кому не рады в центре.

Егор покосился на меня, но спорить не стал. Он неплохо знал город, бывал здесь на ярмарках и с моим товаром. Телега свернула с главной улицы в переулок, потом в другой, ещё у́же. Дома становились приземистее и беднее. Каменные сменились саманными, потом и вовсе землянками, вросшими в склон холма. Пахло дымом, мокрой глиной и безнадёжностью.

— Здесь живут ссыльные и те, кому совсем некуда деться, — тихо пояснил Егор. — Мне тут не по душе, барышня. Нехорошие люди.

— Мне тоже не по душе, — признала я. — Но нужный мне человек именно здесь.

Я оставила Егора с телегой у придорожной коновязи и пошла пешком. Спрашивала у каждого встречного: не знает ли кто птичника по прозвищу Филин?

Первые пятеро просто отмахнулись. Шестой, старуха с провалившимся носом и живыми чёрными глазами, торговавшая какими-то подозрительными корешками, прищурилась.

— Филин? Птичий человек? Знаю такого. На самом краю, где овраг начинается. Последний дом перед пустошью. Да только зря идёшь, красавица. Он совсем одичал. С людьми не водится. Только с птицами своими и разговаривает.

Я поблагодарила её, просто из благодарности купила пучок засушенной мяты за медяк и пошла дальше.

Дом Филина я нашла по звукам. Ещё не видя его, я услышала птичий гомон. Мелодичную, сложную перекличку, словно десяток музыкантов настраивал инструменты перед концертом.

Дом стоял на самом краю оврага, прижавшись к склону, как гриб к пню. Маленький, покосившийся, с дранковой крышей, на которой росла трава. Но двор был удивительным.

Вдоль забора тянулись ряды самодельных вольеров из жердей и ивовых прутьев, в которых них сидели птицы. Я насчитала с десяток разных видов. Какие-то были мне знакомы: синицы, щеглы, свиристели. Другие — нет: крупные серо-голубые птицы с хохолками и маленькие, юркие, зеленовато-бурые, похожие на крапивников, но крупнее.

На крыльце сидел человек и кормил с ладони мелкую хищную птицу с рыжеватым оперением, которая цепко перебирала лапками по его пальцам, деликатно выбирая кусочки мяса.

Он был немолод. Лет пятьдесят, может, больше. Худой, жилистый, с обветренным лицом тёмно-коричневого цвета, как старая кора. Волосы — длинные, седые, собранные в хвост кожаным ремешком.

Больше всего меня поразили его глаза большие, круглые, жёлто-карие, с огромными зрачками. Птичьи глаза. Теперь я понимала, откуда прозвище.

Он заметил меня ещё до того, как я подошла к калитке. Птица на его руке вздыбила перья и пронзительно крикнула.

— Тихо, Рыжка, — он погладил птицу по спине, и та мгновенно успокоилась. Потом поднял на меня свои совиные глаза. — Чего надо?

Голос был хриплый, скрипучий, как несмазанная петля.

— Здравствуйте, — сказала я,