Падшая - Инна Владимировна Дворцова

— Елизавета Андреевна, — сказал он, и голос его был хриплым, сорванным. — Мне нужно с вами поговорить. Срочно.

— Здравствуйте, Михаил Дмитриевич, — ответила я, изо всех сил удерживая ровный тон. — Вы две с половиной недели молчали. Я думала, вы мертвы.

Он посмотрел на меня усталыми, воспалёнными глазами, в красных прожилках. Его глаза встретились с моими, и в них мелькнула вина, от чего мой выстроенный упрёк рассы́пался, как карточный домик.

— Простите, не мог, — сказал он тихо. — Объясню, но сначала новости. Плохие.

Я кивнула Егору, который уже спешил к нам, чтобы принял коня. Посмотрела на Михаила, на его запылённый мундир, на тёмные круги под глазами, на руки, покрытые мелкими ожогами, каких не бывает от костра. Магические боевые ожоги.

— Идёмте в дом, — пригласила я. — Варя, крепкого чаю и поесть.

Варя поставила перед ним миску щей, хлеб, кувшин с квасом и блюдо с холодным мясом, а сама тактично исчезла, прикрыв дверь кухни. Он ел жадно, как человек, не видевший горячей пищи несколько дней. Я сидела напротив и ждала, сцепив руки под столом, чтобы он не видел, как они дрожат.

Наконец, он отодвинул пустую миску, вытер губы и заговорил.

— Две недели назад я получил донесение от пограничного разъезда. Патруль нашёл следы: костровище, остатки лагеря на десять — двенадцать человек, примерно в сорока верстах к северо-востоку от Усть-Рубежного. На самой границе Диких земель.

— Отряд инквизитора, — уверенно произнесла я. Он кивнул.

— Следователь Ордена, посланный из столицы с шестью храмовниками и проводником, — он помедлил, — что с ними произошло, мне так и не удалось выяснить. Канцелярия молчит. Мои запросы возвращаются без ответа.

Мамино письмо обожгло память: «Берегись тех, кто придёт от имени Империи. Не все инквизиторы служат Богу». Но я промолчала. Ещё не время.

— Что нашли на месте лагеря? — как можно спокойнее спросила я.

Михаил провёл рукой по лицу. Жест усталого, измученного человека.

— Полный разгром. Шатры изорваны в клочья. Следы боя магического и обычного. Земля в радиусе двадцати шагов выжжена дотла, как после мощного огненного удара. Но не нашего огня. Знаете, есть такой огонь, он горит, но не греет. Он пожирает не дерево и ткань, а саму жизнь. Оставляет после себя мёртвую, серую золу, в которой ничего не растёт.

Я знала. Читала в бабушкиных записях. Огонь Пустоши. Тварь из Разлома или что-то, связанное с той стороной.

— Тела? — спросила я.

— Четыре. Храмовники. Опознали по обрывкам мундиров и нагрудным знакам. Тела… — он замялся, подбирая слова, — высушены как мумии. Словно из них выпили всю влагу, всю жизнь. Проводник тоже мёртв. Его нашли в полуверсте от лагеря, в овраге. Видимо, пытался бежать.

— А инквизитор? — заволновался я.

— Его тела мы не нашли.

Повисла тишина. За окном пела Пеструха, и её трель казалась неуместно весёлой.

— Значит, он может быть жив, — сказала я.

— Может, очень на это надеюсь. — Михаил встал, прошёлся по кухне. Половицы скрипели под его тяжёлыми шагами. — Я трое суток лично прочёсывал окрестности лагеря. Со мной был отряд в двадцать человек и два мага. Нашли следы: одиночные, человеческие, ведущие на юго-запад. К нам, к Усть-Рубежному и к вашему поместью.

Он остановился у окна и посмотрел на меня через плечо.

— Елизавета Андреевна, следы обрывались у границы ваших земель.

Тот самый, знакомый холод прошёл по спине. Холод предчувствия. Земля подо мной едва заметно загудела, как натянутая струна.

— Вы хотите сказать, что он здесь? — спросила я тихо. — На моей территории?

— Я хочу сказать, что кто-то здесь. Человек или то, что от него осталось после боя с тварью Пустоши. Я не знаю, на чьей он стороне. Может быть, он бежал от твари и чудом выжил. А может быть…

— Может быть, он позволил ей себя найти, — закончила я. — И то, что пришло к нашим границам, уже не совсем инквизитор.

Михаил повернулся ко мне. В его глазах я прочитала то, что он не решался сказать вслух: да. Именно этого он и боялся.

— Я приехал предупредить. И… — он запнулся, — остаться. На время, если позволите. Мне нужно обследовать ваши границы, усилить защиту. И вам нужно довести тренировки до конца. Если придётся драться, а, мне кажется, придётся, вы должны быть готовы.

— Я позволяю, — сказала я и добавила тише, чем собиралась: — Я рада, что вы живы, Михаил Дмитриевич.

Он посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом. Потом кивнул.

— Я тоже рад, что вы живы, Елизавета Андреевна. Вы даже не представляете как.

Мы начали тренировку после полудня. Михаил переоделся в чистое. Варя нашла для него рубаху из Степановых запасов, широкую в плечах, но короткую в рукавах. Он закатал их до локтей, обнажив жилистые предплечья, покрытые старыми шрамами и свежими ожогами. Я старалась не смотреть, но получалось плохо.

Мы вышли на поляну за домом, ту самую, где он учил меня щиту в первый раз. Серебряное дерево мерцало слева, родник журчал, и воздух был напоён той особенной, живой силой, которую излучала моя земля.

— Покажите, чему научились, — приказал он, скрестив руки на груди.

Я показала. Щит, который две недели назад был жалким мыльным пузырём, теперь вставал плотной, зеленовато-серебристой стеной. Я могла держать его минут пятнадцать, не теряя концентрации. Могла расширять и сужать. Могла вплетать в него земляную магию, и тогда щит становился непроходимым для нечисти, обжигая тварей Пустоши живой силой как кислотой.

Михаил кивал, поправлял, показывал новые техники. Его руки ложились поверх моих привычным жестом учителя, но сегодня в этом касании был электрический разряд. Его стихийная магия горячая, грозовая, встречалась с моей земляной, прохладной, пахнущей мокрой листвой, и на стыке рождалось нечто третье. Нечто мощное и правильное, как два притока, сливающихся в полноводную реку.

Он тоже это чувствовал. Я видела, как расширились его зрачки, когда наши силы соприкоснулись. Как дрогнули пальцы на моих запястьях. Как он резко отступил на шаг, словно обжёгшись.

— Хорошо, — сказал он, и голос его был чуть глуше обычного. — Очень хорошо. Теперь попробуем вместе.

Мы встали