Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

Курт стоял и смотрел на этот череп.

Он не был врачом и не был копателем древностей. Он одиннадцать лет писал бумаги, в которых человек разбирался на части, и каждая часть имела свою строку.

И он смотрел на двенадцать куч и видел то же самое, только сделанное чужими руками и в другом порядке.

— Ты нас разбираешь по видам, — сказал он в темноту.

Огонек погас.

И из тьмы, с той стороны зала, ему ответили.

Это был не голос. Провели чем-то твердым по костяной стене, один раз, коротко.

Так, будто поставили отметку.

Слепня Костя нашел после обеда.

Дом квестов был пустой. Слепень сидел за столом и левой рукой чинил перо ножом.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы. — Ты пришел спрашивать, я по шагам слышу.

— Пришел.

— Про хромого?

— Про него.

Слепень отложил перо.

— Он мертвый, милый.

— Он живой.

— Костоглот берет и уносит, и после этого живых не бывает. Я тут третий год, я знаю, о чем говорю.

— У него сундук ждет владельца, — сказал Костя.

Слепень медленно поднял голову.

— Что?

— Мы вчера открыли четыре сундука за уровень, а его висит. И там написано не «утрачен». Там написано «ожидает владельца».

Слепень посидел, глядя на него. Потом встал, дошел до полки, снял книгу и принес на стол.

Книга была толстая, разбухшая от сырости, страницы в ней шли вложенные, а не подшитые, и все они были исписаны крупным детским почерком левой руки.

— Я тут все пишу, — сказал Слепень. — Каждый лист: кто повесил, когда, за сколько, чем кончилось. Три года пишу.

— Зачем?

— А иначе я никто. Мужик с одной рукой в лесу, где жрут. Я тут держусь тем, что помню то, чего другие не помнят.

Он открыл книгу и стал листать назад.

Он листал минут десять, и Костя сидел и не мешал.

— Так, — сказал Слепень. — Кого забирало под землю. Не только костоглот, там и провалы, и другое, я не всегда знал, кто именно. За три года у меня записано одиннадцать случаев.

— И?

— Из одиннадцати десять кончились никак. Лист вешали, лист висел, через полгода снимали, потому что место надо. Никого не нашли.

Костя ждал.

— А один, — сказал Слепень, — я тебе сейчас найду, потому что помню его и он у меня отдельно отмечен.

Он перевернул несколько страниц и остановился.

— Вот. Это не я писал, это до меня было, я это переписал из старой книги, которую держал тут один до меня. Восемь лет назад под землю ушел человек.

— И?

— И вернулся, — сказал Слепень.

Костя сидел.

— Через сколько?

— Через двадцать девять дней.

Двадцать девять дней. Костя подумал и понял, что это очень много и очень мало разом.

— Кто?

Слепень посмотрел на него.

— Ты его знаешь. Ты с ним каждый день здороваешься.

Костя понял за секунду.

— Пим.

— Пим, — сказал Слепень. — Восьмой год у ворот. А под землей был восемь лет назад. Ты подумай, что было раньше.

Пим сидел у ворот на своем чурбаке и штопал что-то.

Костя подошел и постоял, и Пим поднял голову и заулыбался, как всегда, радостно.

— Ой, ребятки. Как рука у твоей стрелялки?

— В лубке.

— Хмара хорошая, она соберет. — Пим воткнул иглу в тряпку. — Ты садись, чего стоишь. Тебе после вчерашнего вообще стоять не надо.

Костя сел на землю рядом с чурбаком.

— Пим. Я про тебя знаю.

Улыбка у Пима не изменилась.

Она у него вообще никогда не менялась. Костя за десять дней к ней привык и перестал замечать, а сейчас пригляделся и понял, что улыбка стоит на лице отдельно от глаз, как приклеенная вещь.

— Что знаешь, милый?

— Тебя взяло под землю восемь лет назад. И ты вернулся через двадцать девять дней.

Пим положил тряпку на колени и посидел так с полминуты.

— Слепень, — сказал он.

— Слепень.

— У него книга. Я знаю, что она есть, и знаю, что я там записан. — Пим смотрел в частокол. — Я его восемь лет прошу вырвать страницу.

— Он не вырвал.

— Он не вырывает. Говорит, если тебя вырву, придется вырвать всех, а тогда книга станет врать. Он правильный, я на него не в обиде.

— Расскажи, — сказал Костя.

— А зачем тебе, милый?

— У меня там человек.

— Твой человек мертвый.

— У него сундук ждет владельца.

Пим повернул голову, и вот тут улыбка сошла у него целиком, и Костя увидел, какое у него лицо без нее.

Оно было очень усталое.

— Ждет, — сказал Пим.

— Значит, живой. Значит, ему хуже, чем если бы он умер, и я тебе сейчас объясню, почему, а ты меня выслушаешь до конца и не будешь перебивать, потому что я это восемь лет никому не рассказывал и второй раз не смогу.

— Не буду перебивать.

— Тогда слушай.

— Я туда попал не так, как твой, — сказал Пим. — Меня не тварь взяла. Я сам провалился. Ходил тут по пади, брал вешателей, и подо мной осело, и я поехал вниз вместе с землей и с костями. Упал метров с двадцати и не разбился, потому что упал в муку.

— В костяную.

— В нее. Ее там по колено, а местами по грудь. — Пим смотрел в землю. — Первое, что я подумал: я живой, и это неправильно.

Костя молчал.

— Там норы, — сказал Пим. — Много. Идут во все стороны и соединяются, и они старые. Их не костоглоты рыли, костоглоты в них живут. Рыли до них, и я не знаю кто. Стены из костей, спрессованных, и в них есть места, где кости уложены.

— Как уложены?

— Кучами. Аккуратно, по одной к одной. Я нашел такую на второй день и разбирал ее руками и смотрел. Там были только ребра. Одни ребра, тысячи, и все повернуты в одну сторону.

Он помолчал.

— Кто-то там разбирает, — сказал Пим. — Вынимает из костоглотовой муки то, что целое, и складывает по видам. Ребра к ребрам, черепа к черепам. Я нашел четыре таких места за двадцать девять дней.

— Ты его видел?

— Нет, — сказал Пим. — И слава богу.

— Дальше, — сказал Костя.

— Дальше я жил. Двадцать девять дней. Чем я там жил, рассказывать не буду. Тебе это не поможет, мне вспоминать не надо. Скажу так: там есть вода, есть что жевать, и наверх оттуда не выйти, потому что наверх сыпучее.

— А как ты вышел?

— Не наверх, — сказал Пим. — В сторону.

Он поднял руку и показал куда-то себе за спину, за частокол, в сторону кряжа.