Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

— Куда?

Пим посмотрел на него.

— В рудники, — сказал он.

Костя сидел, и у него в голове все встало на место с таким щелчком, что он его почти услышал.

— Четвертый этаж.

— Четвертый этаж, — кивнул Пим. — Там внизу, под шахтами, есть старые ходы, узкие, куда гоблины не суются. Ты про них слышал, я знаю, ты с той бабой говорил, с лучницей из большого отряда, мне рассказали.

— Темные ходы.

— Так их зовут наверху. А снизу они не темные ходы, милый. Снизу они то же самое, что под нами. Это одна нора. Она идет от нашей пади до рудников, поднимается и в рудниках выходит.

Он взял тряпку и стал вертеть ее в руках.

— Вот почему туда гоблины не лезут, — сказал он. — Они знают, что оно снизу соединяется. Гоблины глупые, но не настолько.

— То есть я могу его найти, — сказал Костя.

— Можешь.

— Как?

— Так, как я вышел, только наоборот. Тебе надо попасть в темные ходы на четвертом этаже и пойти по ним вниз, а не к вратам. В ту сторону, откуда я шел одиннадцать дней. И идти.

— Одиннадцать дней?

— Мне было одиннадцать, потому что я шел вслепую и мне везло. — Пим пожал плечами. — С картой, может, четыре. С проводником, может, три, если найдешь проводника, который туда пойдет. А он не пойдет.

Костя сидел и складывал, и с каждым слагаемым становилось хуже.

Чтобы дойти до Курта, надо было сначала подняться на четвертый этаж. Значит, добрать до десятого уровня. Значит, найти двести сорок искр на карту или триста двадцать на проводника, а у них восемьдесят одна, и зарабатывать это в джунглях без дальнего боя, без мага и с пацаном, который не спит.

А потом спуститься под четвертый этаж и идти по норам от трех дней до одиннадцати, там, где живут пауки от собаки до коровы и то, что складывает ребра кучами.

— Чтобы попасть вниз, надо сначала наверх, — сказал он.

— Тут всегда так, — сказал Пим. — Ты не замечал?

— Теперь второе, — сказал Пим. — И это то, за чем ты пришел, только ты еще не знаешь.

— Говори.

— Я вышел. И вот с чем я вышел.

Он поднял обе руки и повернул их ладонями вверх.

Костя это видел много раз и раньше не спрашивал.

Руки у Пима были стариковские. Кожа висела, костяшки узловатые, на левой два пальца стояли криво и не разгибались. Такие руки бывают у людей в семьдесят, а Пиму было лет сорок с небольшим.

— Мне тридцать девять, — сказал Пим.

Костя посмотрел ему в лицо.

— Тридцать девять, — повторил Пим. — Мне было тридцать один, когда я туда упал. Вышел через двадцать девять дней, и у меня были вот эти руки. За двадцать девять дней.

— Что с тобой там сделали?

— Ничего со мной не делали, — сказал Пим. — Я сам расплатился.

— Я тебе расскажу, как это работает, только я этого точно не знаю. Я это надумал за восемь лет, а надумывать я не мастер.

— Говори как надумал.

— Ты знаешь, что вниз стоит дороже.

— Знаю. Гуга говорил, в десять раз.

— В десять, — кивнул Пим. — А теперь подумай. Я шел вниз одиннадцать дней. Не через врата, а норой. Я вообще ничего не платил. И вышел не там, где вошел. Вышел на этаж выше. То есть я поднялся.

Он смотрел Косте в лицо.

— Мне никто не выставил счета, — сказал он. — Никто не сказал, сколько с меня. И искры у меня остались все, я потом проверял. Все на месте.

— И?

— И взяли не искрами. Взяли годами, милый. С меня взяли тридцать лет рук за одиннадцать дней хода. Я это понял на второй месяц, когда не смог удержать топор.

Он опустил руки на колени.

— Потому я и на воротах. Я больше ничего не могу. Не подниму, не удержу, не ударю. Могу сидеть, смотреть, помнить, кто вошел и кто вышел, и открывать засов, потому что он на противовесе.

Костя сидел на земле у ворот и понимал, что говорить тут нечего.

— Ты поэтому не открываешь ночью, — сказал он.

— Поэтому. Если я открою и что-то войдет, я его не остановлю. Я и не убегу, у меня колени такие же, как руки. Я тебя тогда не пустил и правильно не пустил, и ты меня за это до сих пор держишь в уме с обидой.

— Не держу.

— Держишь. Твоя стрелялка меня спрашивала, восьмой ли я год ночью не открывал, и я ей ответил, и она на меня посмотрела так, что я потом два дня вспоминал. — Пим усмехнулся без веселья. — Ей можно. Она красивая и с луком. А я вот такой.

— И последнее, — сказал Пим. — Про твоего.

— Говори.

— Ты пойдешь его искать.

— Пойду.

— Я это знал с той минуты, как ты сел. — Пим взял свою тряпку. — Тогда слушай, что тебе надо про него понять. Твой человек сейчас там, где был я. Он живой. И с него уже начали брать.

Костя подобрался.

— Что брать?

— То, что у него есть, — сказал Пим. — С меня взяли руки, потому что я мужик и у меня были руки. Он у вас кто?

— Маг.

— Ну вот. Значит, с него возьмут другое.

Курт спал, когда сверху потекло.

Он не знал, что заснул. Он сел передохнуть у стены, привалился, и следующее, что он помнил, был звук: тонкий, сыпучий, шелестящий, идущий сверху и сбоку.

Он открыл глаза в темноте и понял, что сидит по грудь в чем-то новом.

Костяная мука сыпалась сверху. Много. Она шла с потолка норы струями, как песок в часах, и поднималась вокруг него, и он уже не мог свободно вытащить левую руку.

Курт задергался.

Он выдрал руку, потом вторую, и попробовал встать, и правая нога не встала, и он завалился, и мука пошла ему на плечи.

Он понял, что нора обваливается.

(«Огненная игла». Резерв: пусто. Применение невозможно.)

Огня не было. Второго раза не было. Он сидел в темноте по плечи в костяной муке, которая шла сверху, и понимал, что через минуту она дойдет до лица.

И тогда он уперся.

Он не думал в тот момент. Он поднял обе руки над головой, туда, откуда сыпалось, и уперся ладонями в потолок норы, в то место, где он поехал, и надавил вверх, всем, что у него было.

(Вы удерживаете обрушение.