Бирюза кикиморы - Ания Сказ

— Всё так же ты мне люба, душенька. Знаю я, где нонче нам богатство взять, заживём с тобой по-царски. Идём, милая.

Хотелось Марье поверить другу, но перстенёк обручальный будто нарочно с силой давил на палец, не давая принять верное решение.

Заметив, как девушка задумчиво разминает правую кисть, Макар поймал её лицо, горячо прижался к губам. — За свадьбу не переживай. Сними колечко и кинь в траву далече. Жених не дознается, собака не съест.

Очередной поцелуй выбил из головы последние сомнения вместе со всеми недобрыми знаками и предупреждениями Улиты. Марья вновь соединилась с любимым и была счастлива. Сдёрнув с пальца обручальное колечко, девушка безжалостно запустила его в высокую траву.

Сердце её пело, обливаясь тягучим горячим мёдом, когда она, пригибаясь к земле, следовала за своим возлюбленным сквозь недра заросшего сада к новой, свободной жизни.

Часть шестая. Багровое золото

Остаток вечера влюблённые провели в овражке у леса, предаваясь страсти.

Терять Марье было нечего. Судьба, так немилосердно обошедшаяся с нею, вдруг неожиданно подала полную чашу счастья, и девушка собиралась испить её до дна.

Никогда ещё ласки её не были так смелы, а поцелуи — пламенны.

Повинуясь каким-то внутренним, животным порывам, Макар с жаром отвечал, охотно исследуя каждый изгиб девичьего тела.

Сгущающийся мрак подпитывал взаимные желания. Однако, когда Марья сама подняла подол платья, обнажив белые колени и нежную линию бедра, Макар будто сдулся. Отодвинулся, сел, запустив пальцы в густые волосы.

Стыд и страх обуяли девушку. — Неужто товар не по купцам? — Марья свела дрожащие колени. Съёжилась. Тонкий ночной ветерок щипал разгорячённое тело.

Протянув руку, юноша погладил кончиками пальцев девичье плечо, спустился к бедру, очертил замысловатую линию, уходившую к самому животу. Зажмурился, делая явное над собой усилие, и сипло произнёс:

— Кто же посмеет не желать осиную талию, кожу белее снега, груди — наливные яблоки, губы — малиновые.

Нахваливая красоту возлюбленной, Макар оглаживал ладонью каждую отмеченную линию и форму. — Только не хочу я, Марьюшка, чтобы у нас всё так вышло. В пыльном овраге.

Мужские руки поколебались ещё секунду и одёрнули подол платья, скрывая тайные прелести. — Вот разживёмся собственным домишком, обвенчаемся — тогда уж я тебя не отпущу.

Вроде слова звучали верно и даже приятно, только у Марьи на душе почему-то заскребли кошки. Будто единственное возможное счастье единения с любимым безвозвратно таяло прямо на глазах.

Так они и просидели, тесно прижавшись друг к другу, более не говоря ни слова.

Когда над маковками сосен загорелась единственная яркая звезда, Макар поднялся, потряс за плечо задремавшую девушку.

Сырой ночной воздух колючей шалью лёг на плечи. Но любовь невосприимчива к холоду, и Марья, цепляясь за руку милого, чувствовала себя вполне уютно.

— Куда пора, Макарушка? Давай здесь до утра схоронимся?

— Не можно, душенька, нам здесь оставаться. Счастье — оно ведь ждать не будет. Утечёт как водица сквозь пальцы.

Переплетя ладони, влюблённые неспешно двигались в самую глубь леса. Попутно Марья шумно восхищалась красотой ночной природы: мириадами светляков, горевших на тонких листочках и траве не хуже небесных звёзд; крупными каплями росы на папоротниковых лапах; запахами немыслимых трав и цветов, к ночи ощущавшихся особенно терпко.

— Век бы за тобою шла, Макарушка, — Марья счастливо развела руки в стороны, обращаясь к сонным древесным верхушкам, молча подпиравшим небесный свод.

— Ну, век-то не придётся. Скоро, скоро будет у нас с тобою, Марьюшка, всё, чего душа пожелает.

Макар достал из кармана огарок, чиркнул огнивом, запалил фитилёк. Он внимательно вглядывался в рябящую тьму, стараясь различить в изломанных тенях и причудливых силуэтах что-то ведомое лишь ему одному.

— Так, вот, кажись, оно. А нет, здесь не сучок сломлен был, а цельная ветвь, — попутно бормотал он, выпуская изо рта густые облачка пара.

Через четверть часа непрерывного путешествия сквозь паутину и бурелом первое очарование потихоньку начало спадать. Ноги Марьи, одетые в тонкие кожаные башмаки, порядочно озябли. На самом кончике носа повисла не изящная капля.

— Ты скажи хоть, куда путь держим? Может, я пособлю чем? — Девушка гнала от себя навязчивую мысль, что они просто-напросто заблудились.

— Так ужо пришли, душенька! — радостно отозвался Макар.

Пологая земля резко пошла под уклон. За редким частоколом сосен маячил овраг, из которого белыми клубами поднимался туман.

Не долго думая, Макар скрылся в белёсой дымке.

Испугавшись остаться одной, Марья поспешила следом. На свежую добычу налетели комары. Отмахиваясь и ругаясь на чём свет стоит, Марья нагнала суженого уже внизу. Хотела преградить путь, но поскользнулась на влажной траве, зачерпнула полные башмаки ледяной, кисельной жижи.

— Ой! Макарушка, мы, кажись, с тобой в болото пришли! Помоги!

— Всё нормально, душенька, не боись.

Казалось, шипящие голоса разбудили лес вокруг. Тревожно вскрикнула ночная птица.

— Макар! — Ноги Марьи по колено ушли в трясину, испачкав нарядный подол.

— Скоро, скоро, душенька... — как заведённый, бормотал парень из туманной дали.

Громко заквакали лягушки, недовольные внезапным вторжением.

— Эй, где ты?! — Юноша слепо водил руками по молочным облакам. — Я своё забрать пришёл.

Из сизой дымки постепенно проступили очертания берёзы. Давно подгнившие корни отказывались держать дерево в естественном вертикальном положении, и оно, будто мокрый рваный парус, повисло над топью.

Вдоль ствола пробежала мелкая рябь, и деревце открыло гирлянды мелких паучьих глазок, заалевших в ночной тьме.

— Заберёшь, коль отыграть сумеешь, — мерзко захихикал тоненький голосок.

Марья завозилась на месте, словно муха, попавшая в паутину. Девушка отчаянно звала своего возлюбленного. Горло сдавило от ужаса.

— Я не с пустыми руками! — крикнул берёзе Макар, нервно сминая полы рубахи. — Ты обещала, что не обманешь!

На отчаянный зов Марьи юноша не обращал никакого внимания.

Густой туман заворочался, расступаясь перед влюблёнными. Вокруг проступили тёмные макушки болотных кочек, бусинами рассыпанные вокруг берёзы. Дерево оказалось не просто старым, а ещё и кривым. В самой глубокой впадине ствола, свесив одну ногу, сидела старая цыганка.

Таких уродливых старух Марье ещё видывать не приходилось. Сухая, пергаментная кожа обтянула череп. Длинный крючковатый нос доставал почти до самого острого подбородка, поросшего толстой, грубой щетиной.

В зубах цыганка держала деревянную трубку, которая, как поняла Марья, чадила и пыхтела, создавая те самые дымные облака, делавшие туман таким осязаемым.

Она шумно принюхалась в направлении девушки и удовлетворённо закудахтала: — Дева чистая, нетронутая. Любо, любо...

Предчувствуя беду, Марья что есть сил попыталась дёрнуться в сторону, но трясина держала крепко, не позволяя вырваться.

Страшная баба меж тем подняла когтистый палец, указуя на ближайшую широкую кочку. — Иди поближе, добрый молодец, начинать пора.

Под