Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

Глаза обоих мужчин темнеют.

Я дважды видел, как Лир использует Волю во время нашего путешествия. Было неясно, зачем он это делал каждый раз, и я с самого начала решил, что не хочу знать. Здесь я свободен от Иерархии. Свободен от необходимости иметь что-либо общее с Волей. Лучше всего оставить всё это позади.

И всё же при этом зрелище я напрягаюсь. Взгляд Аодха устремлён на двух мужчин, но он, должно быть, что-то чувствует, потому что я ощущаю лёгкий тычок древком копья в бок. Небольшое напоминание о его присутствии.

Доннан и Лир начинают петь.

Уже через минуту я совершенно забываю о своём положении.

Доннан ведёт, его голос глубокий, богатый и торжественный. Его песня не похожа на те, что поют в Катене — с их символами, барабанами и флейтами-тибиями, выводящими мелодию в ровном ритме. Это и не музыка моего детства — вся страсть и жар, и пламя в звенящих струнных нотах, которые заставляли слушателей пускаться в пляс. Это история. Торжественная. Меланхоличная. Пронизанная болью. О человеке по имени Гофаннон — кузнеце, варящем эль бессмертия. Я понимаю не всё. Это не важно. В том, как ноты заполняют пространство между нами, есть завораживающая красота. Лир нередко отступает на второй план, но когда присоединяется к песне, делает это в идеальном противовесе — вплетая более высокую, но не менее тоскующую линию, которая позволяет поэтичности рассказа сиять ярче и бить сильнее. В такие моменты я ощущаю их голоса глубоко в груди, и даже в этом зале, полном воинов со шрамами от битв, я не одинок в том, что украдкой смахиваю слёзы.

В остальном зал не шевелится. Не дышит. Мы захвачены так, как мало кому из исполнителей когда-либо удаётся захватить свою аудиторию.

Двое мужчин поют дальше, и даже их полночные глаза не отвлекают меня. Они взмывают и шепчут, то сливаются в гармонии, то расходятся. Пять минут. Десять. Ни единой ошибки, ни малейшего колебания. Это самое замечательное, самое прекрасное, что мне когда-либо доводилось наблюдать.

И вот с вздохом и опусканием плеч их глаза светлеют, и они умолкают.

Когда последние ноты замирают, наступает пауза, а затем зал оживает — медленно, словно выходя из сна. Я вместе с ними. Растерянный. Я вспоминаю о своей участи, и всё же она ощущается странно далёкой, менее важной, чем казалась, когда они начали.

Наконец, постепенно, в комнате возобновляются тихие разговоры. Аплодисментов нет — и, думаю, я это понимаю: хлопать было бы пошло, как-то умалило бы происходящее. Но очевидно, что песня была призвана увенчать церемонию. Те, кто только что дал клятву, начинают смешиваться с остальными — засыхающие следы крови тянутся по их щекам, пока все, кто оказывается рядом, хлопают их по спинам.

Несколько минут я просто сижу и пытаюсь прислушиваться к разговорам вокруг. Трудно разобрать, особенно с учётом моего неровного знания языка, однако речь идёт о недавней удачной битве — хвастовства немало. Я слышу слово «война» не один раз.

И тут Лир делает знак, Аодх тычет копьём, и я иду в центр зала.

Мы подходим к Лиру и Доннану, которые вежливо беседуют; хотя с расстояния Лир выглядит скорее официально, чем дружески. Суть их разговора быстро становится понятной по мере нашего приближения.

— Значит, ты был прав. — Доннан взял посох Киана у Лира и разглядывает его с печалью, которая кажется странно скованной после того чувства, которое он только что явил. — Он был при теле Киана?

— Нет. — Лир медлит; я вижу, что он не хочет вдаваться в подробности, пока Аодх подводит меня ближе. Несколько человек начали прислушиваться, хотя большинство снова занялись едой и собственными разговорами. — У Деаглана он и был.

Недоумение, а затем широко открытый от гнева взгляд у Доннана. Он смотрит на меня так, будто я кого-то убил. — Почему он ещё жив?

— Он говорит, что ему его отдали. Был свидетель. И он ábálta, — добавляет Лир вполголоса. Я не знаю этого слова, но он произносит его весомо.

— Это не имеет значения, — рычит Доннан. Я замечаю, что его рука легла на рукоять кинжала на поясе.

После этого разговор становится слишком быстрым и сложным, чтобы я мог уследить, однако одно достаточно ясно: Доннан считает, что меня нужно казнить, и не хочет откладывать. Лир возражает, но я вижу его неуверенность, его отчаяние — он старается отстоять свою позицию. У меня складывается впечатление, что Доннан — его начальник.

Копьё Аодха по-прежнему направлено на меня, но как-то вяло — его внимание больше занято спором между друидами. Разговоры поблизости тоже стихли: другие за столами прислушиваются с любопытством.

Сердце колотится. Я бросаюсь вперёд.

Аодх кричит, оба друида останавливаются от неожиданности, но я двигаюсь не к выходу: даже если бы Кеган и несколько других не стояли на пути, я не сделал бы и нескольких шагов за дверью.

Вместо этого я проскальзываю мимо огня — к королю Ронану.

Огромный мужчина рядом с ним — тот, что украшен нарукавными браслетами и серебряным торком, — вскидывает копьё с такой быстротой, что я едва успеваю осознать это. Неважно. Я падаю на колени перед столом короля. Разговоры в зале почти разом обрываются от изумления.

«Великий король Ронан. Я — Деаглан ап Кристовал.» Имя отца сжимает мне горло, когда я произношу его, но я торопливо продолжаю, пока кто-то кричит позади меня. «Моя рука — твоя рука. Я tiomnaigh себя тебе. Если я нарушу клятву, да поглотит меня земля перед богами и anam. Да утопит меня море. Да сожжёт меня небо.» Я заканчиваю теми же тремя словами, что и все остальные передо мной, едва успевая выдохнуть последнее слово, прежде чем чья-то рука запутывается в моих волосах и резко, яростно дёргает меня назад. Я не могу сдержать крика, когда Аодх свободной рукой ударяет меня по голове.

«Что это такое?» Исполин рядом с королём по-прежнему сжимает копьё, в глазах — гнев.

[]«Король Ронан. Он приговорён к смерти. Он нёс comhlánam», — говорит Доннан, торопливо выходя вперёд. Я слышал это слово раньше — оно не означает «посох», но я знаю, что речь идёт именно о нём.

В зале нарастает ропот. Недовольный.

«И есть свидетели того, что ему дали его добровольно.» Лир делает шаг вперёд. В его глазах блеск. «Как есть свидетели того, что он пожертвовал рукой,