Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

что я порой улавливаю от посохов Лира и Киана. Как то, что предупредило меня о приближении Лира несколько недель назад. Это лишь слабое мерцание, скрытое под кучей предметов, которые я поначалу счёл выброшенным, низкокачественным оружием. Те, что видны сверху, действительно выглядят помятыми, с трещинами на древках и затупленными лезвиями.

Я делаю вдох. Игнорирую ожидающие взгляды и театральные стоны зала и кладу обратно копьё, которое держал. Выбирай осторожно.

Я приседаю рядом с кучей, отодвигая в сторону сломанное и явно негодное. Ближе ко дну нагромождения находится источник странного пульса. Ещё одно копьё. Разделённое на девять частей, точь-в-точь как посохи друидов. Символы на нём вырезаны грубее, но древко из ясеня чистое, прямое и крепкое. Наконечник из обсидиана — единственный из виденных мной — лежит в конце, неровный, но острый как бритва.

Я держу его в руках, пытаясь понять, почему оно притягивает мой взгляд. Внешне оно относительно неприметно. Но его баланс ощущается идеальным. Конечно, не самое эффектное оружие здесь, но несомненно отличной выделки.

Когда я распрямляюсь, поворачиваюсь и начинаю идти обратно с ним в руке, ропот переходит в потрясённые возгласы. Затем бормотание становится громче, пронизанное жаром и замешательством.

И затем, когда я неуверенно занимаю своё место в центре зала рядом с ожидающим Лиром, — крики. Сердитые и ошеломлённые. Протестующие.

— Я неправильно понял, что должен был сделать? — говорю я Лиру торопливо, растерянно, стараясь изо всех сил игнорировать внезапно повисшее в воздухе ощущение насилия. Галлхобар яростно умоляет короля, который один кажется спокойным и отвечает покачиванием головы. — Я не хотел никого обидеть.

— Ты всё понял правильно. — Лир не сводит одного глаза с залом, и его осторожность говорит о том, что серьёзность враждебности мне не кажется. Его взгляд скользит к копью в моей руке, и на миг мне кажется, что я вижу в нём печаль. — Просто твой выбор оказался непопулярным.

— Почему?

— Оно принадлежало другому. Он умер.

Я морщусь. — Я не знал. Я могу положить его обратно. Взять другое.

— Нет. То, что ты его взял, воспринимается как самонадеянность, но если ты его отложишь, это будет оскорблением, которого здесь немногие стерпят. Дело сделано. — Лир медлит, наблюдая, как лицо Галлхобара становится всё краснее, затемободряюще сжимает мне плечо. — Сохраняй ясность мысли, и ты будешь биться хорошо, Деаглан. В этом у меня нет сомнений.

— Спасибо, — бормочу я себе под нос, пока он отступает, а Галлхобар обходит стол и встаёт передо мной. Вблизи этот человек ещё крупнее. Почти два метра едва сдерживаемых мышц. Бородатый, покрытый шрамами и разъярённый. Его длинное, искусно вырезанное копьё — игрушка в его огромной руке.

Моё сердце колотится. Я никогда не был искусен с копьём, даже с двумя руками. И хотя мне доводилось встречаться с людьми крупнее себя, Галлхобар — не Октавы. Это не должно быть боем насмерть, но это настоящее оружие, и взгляд великана передо мной не оставляет сомнений в его намерениях.

Он принимает стойку. Я принимаю свою — неловкую.

— Начинайте, — командует Ронан, и это единственное слово рассекает продолжающееся волнение толпы.

Белки глаз Галлхобара заливаются чернотой.

Вэк.

OceanofPDF.com

[]XXV

СИЯЮЩАЯ, РЕЖУЩАЯ, ПОЛИРОВАННАЯ ЧЕРНОТА КОПИЙ ДУАТА пронзает небо по мере нашего приближения. Я наблюдаю через глаза Дуодецима. Желаю, чтобы она стала ближе. Её нарастающее присутствие — единственная причина, по которой я ещё могу заставить себя оставаться неподвижным, сохранять видимость спокойствия. Даже угроза смерти кажется ничтожной по сравнению с болью.

Мы приближаемся; наша высота не меняется, однако рой фигур с телами начинает постепенно сбиваться вместе, когда мы устремляемся к конкретной точке на пирамиде. Я нахожусь примерно в середине группы, со всех сторон окружённый безмолвными, тёмными Собирателями; что бы ни освещало их клинки, в дороге оно постепенно угасло. Их взгляды устремлены прямо вперёд, и они ни разу не бросают взгляда в сторону, тем более в мою.

По мере приближения к слепящему тёмному зеркалу что-то впереди меняется. Один участок начинает складываться, открывая треугольное отверстие почти в три метра высотой. Жутко знакомое по форме, хотя я не слышал «Scintres Exunus» или каких-либо иных голосовых команд.

Блеск отражения луны ослепляет, но Дуодецим не моргает, не отводит взгляда. Мне приходится на несколько секунд перестать смотреть его глазами. Позволить себе ослепнуть и отдать команду снова лишь тогда, когда я чувствую, что мы погружаемся в темноту.

Мой скрученный желудок дёргается, когда мы начинаем спускаться.

Глаза Дуодецима привыкают. Мы падаем. Не совсем падаем, хотя скорость близкая. Внутри какой-то шахты. Гладкие обсидиановые стены преломляют неуклонно тускнеющий свет, чем дальше мы от залитого лунным светом неба. Глубже. Глубже.

Затем Дуодецим замедляется. Затем он идёт, как и остальные Собиратели, двигаясь жёсткими, слаженными шагами по длинному, низкому треугольному туннелю — из того же отражающего зеркально-чёрного камня, что и снаружи — освещённому зелёными полосами вдоль вершины и двух нижних углов. Тот же жуткий оттенок, что и у руин близ Академии, или у входа в сад в Кабре. Кажется, он выгравирован прямо в камне, ничего не выступает, не указывая на то, что он исходит от чего-либо, кроме самого камня. Никакого намёка ни на какое иное назначение, кроме освещения.

Мы маршируем. Неестественно прямой путь впереди, головокружительные, почти идеальные []отражения — нарушаемые лишь механическими движениями Собирателей, бесшумно идущих вперёд.

После долгого времени по бокам появляются проёмы, и Собиратели начинают сворачивать; как только они проходят внутрь, пирамидальные отверстия складываются, скрывая их. Несколько впереди ещё открыты, когда мы проходим мимо, но взгляд Дуодецима никуда не отклоняется, и я не могу видеть, что там внутри.

Наконец Собиратель замедляется и поворачивает в проём слева. Проходит внутрь. Кладёт меня на пол.

Плавным, быстрым движением он вытаскивает гранитное лезвие из моей груди.

Я не могу сдержать мучительного стона, вырывающегося сквозь стиснутые зубы — приглушённого, но неудержимого. Снова заставляю себя замолчать и замереть; слёзы текут из глаз. Самая острая боль отступает с милосердной быстротой, когда мои Витаэрии делают своё дело, хотя удушающий страх и желание двигаться, отползти и забиться в угол, никуда не деваются.

Но ничего. Никаких признаков приближающихся Собирателей, спешащих расследовать. Дуодецим просто стоит и смотрит на меня сверху вниз.

Наконец, осторожно, я приказываю ему повернуться. Убеждаюсь, что дверь закрыта.

Затем я сворачиваюсь в клубок и делаю несколько отчаянных, рыдающих вдохов. Не меньше часа