Лилит. Свет и тьма. Книга 1. - Д. Э. Хили

Единственно любимой оставалась лишь полупустая бутылка спиртного, которую он сейчас прижимал к своей груди. Мендас понимал, что медленно убивает себя, ежедневно прикладываясь к этой отраве, но что с того? Сейчас он не имел ничего другого.

«Ну, нет, не совсем», — цинично подумал главарь разбойников, заметив Джаада. Тот сидел поодаль от всеобщего гама, как всегда прислонившись спиной к дереву и уткнувшись носом в колени. На мгновение Мендас почувствовал, насколько они похожи — отщепенцы, которым нет места в этом мире. Оба были безумно одиноки, и у каждого не было ни одной родной души, к которой можно было бы прилепиться. Мендас ощутил желание сблизиться с сыном, понять Джаада, сродниться с ним. Он чувствовал отчаянную потребность в том, чтобы сын простил его за все зло, которое видел от него. Правда состояла в том, что одна лишь злость помогала Мендасу сохранять рассудок и оставаться живым. Если бы он не находил отдушины для своей неизбывной горечи, то наверняка сошел бы с ума. Как бы то ни было, ему хотелось сделать хотя бы символический шаг к примирению с Джаадом.

Он заставил себя подняться с заснеженной земли, неверно пошатываясь от выпитого, вломился в гущу танцующих и подошел к громадному костру. Круг веселящихся сразу рассыпался, когда он расчищал себе дорогу. Куда бы ни ступал Мендас, смех и радость тут же исчезали: каждый житель лагеря боялся непредсказуемой ярости своего главаря.

— Джаад! — заорал Мендас. — Джаад! А ну иди сюда! Джаад поднял глаза; в отблесках костра шрамы и царапины на его лице казались совсем черными. Увидев отца, он поспешно опустил лицо в ладони, словно страус, прячущий голову в песок.

— Тащите его сюда, — приказал Мендас.

Двое бандитов подошли к подростку и, подхватив его под руки, поволокли в центр лагеря. Джаад не сопротивлялся, но его крепкое тело напряглось, словно стальная болванка. Каждый раз, когда с губ отца слетало его имя, мальчика охватывал безумный страх.

Джаада швырнули наземь перед Мендасом. Взглянуть наверх сын не решился — такой взгляд всегда вызывал у отца желание пнуть своего отпрыска ногой в лицо.

— Поднимайся, — нетвердо произнес Мендас.

Но Джаад лишь свернулся в клубок. Мендас не верил своим глазам — как это так, он позвал сына, чтобы помириться с ним, а этот маленький негодник даже не соизволит показать свое лицо!

— Вставай, Джаад!

Сын не пошевелился. Тогда Мендас повернулся к Фенрину — тот, вооруженный деревянным мечом, стоял рядом с главарем.

— Дерись с ним.

И Мендас махнул рукой в сторону сына. Весь лагерь тут же сомкнулся живым кольцом вокруг Джаада и его противника. В толпе раздался возбужденный шепот: все предвкушали грядущее зрелище избиения сынка главного.

— Бросьте ему меч, — распорядился Мендас; теперь он был снова гневен и хотел, чтобы сына примерно наказали.

Наземь рядом с подростком шлепнулся боккен. Джаад приподнял голову, чтобы взглянуть на деревянный меч, но не сделал ни одного движения подняться. Фенрин оглянулся на предводителя за разрешением; Мендас молча кивнул.

Солдат тут же ринулся вперед, изо всей силы ударив Джаада мечом по спине. Подросток скривился и откатился в сторону. Фенрин не отставал, и Джаад поневоле поднялся на ноги в поисках, куда бы скрыться. Толпа сдвинулась плотнее, и беспомощного мальчика, пытавшегося протиснуться между орущими зрителями, втолкнули обратно в круг. Деревянный меч вновь опустился, на этот раз на голову Джааду; удар был такой сильный, что боккен переломился. Джаад упал, как подкошенный. Теперь он пристально смотрел на Мендаса — немыслимое дело для запуганного сына, всегда старательно избегавшего встречаться со взглядом отца. Однако Мендаса поразило не это, а выражение глаз мальчика: вместо обычного животного ужаса в них читались ненависть и ярость.

— Остановись, — приказал Фенрину Мендас; не отдавая себе в этом отчета, он был напуган взглядом сына. — На, возьми, — он бросил нападавшему свой собственный меч из великолепной стали.

— Пусть защищается по-настоящему.

И снова на землю рядом с Джаадом упал меч, только теперь всамделишный. Подросток не шевельнулся, продолжая внимательно смотреть на отца.

Фенрин бросился в новую атаку. Отвесный удар мечом был достаточно сильным, чтобы надвое раскроить голову Джаада, но мальчик сумел увернуться. Пострадало только левое ухо, от которого остался кровоточащий обрубок. Джаад оттолкнул Фенрина, буквально зашвырнув противника в толпу — все-таки природа не обидела его ни ростом, ни физической силой.

Фенрин поднялся. По его лицу было видно, что солдат взбешен таким позором. В толпе заулюлюкали, в Фенрина полетели обглоданные кости и объедки печеной картошки.

— Ты совершил крупную ошибку, сынок, — прохрипел Фенрин Джааду.

Подросток смотрел на врага. В позе Джаада теперь появилось нечто беспокоящее: он развернул плечи, смело поднял голову. Казалось, что боль и поединок впервые пробудили его к жизни. Он легко нагнулся и подхватил с земли меч. Фенрин нервно облизнул губы. Черные глаза Джаада в отсветах костра теперь демонически сверкали. Зрители притихли, почувствовав какую-то новую ауру, исходившую от Джаада.

Фенрин бросился вперед, выставив меч перед собой, чтобы пронзить Джаада насквозь. Подросток отреагировал с молниеносной быстротой, скользнув в сторону от разящего клинка. В следующий миг он железной рукой схватил запястье Фенрина и заглянул тому в глаза. Солдат ответил ему испуганным взглядом. Он не мог понять, что же произошло так внезапно с этим забитым мальцом. Глаза Джаада смотрели как никогда остро, на время, лишившись привычной затуманенной смущенности. Теперь он разглядывал Фенрина, как паук рассматривает случайно попавшуюся муху. Через секунду Джаад воткнул свой меч в живот солдата, проткнув его насквозь. Фенрин вскрикнул и повалился на снег, зажимая продырявленное брюхо.

Толпа ошеломленно заревела. Потом трое бандитов набросились на Джаада, собираясь отомстить за убийство, однако место боя внезапно озарилось слепящей вспышкой, и на грязном снегу осталось три обгоревших, дымящихся трупа. Джаад бросился на землю, свернулся клубочком и собрался зареветь — к нему вернулось обычное состояние испуга. Недавняя перемена полностью изгладилась из его разума — теперь это был всегдашний забитый подросток.

Орава бандитов угрожающе двинулась на Джаада, но голос Мендаса разом перекрыл нараставший шум.

— Остановитесь! Хватит на сегодня кровопролитий!

— Но Мендас, он убил четырех наших товарищей! — произнес один из бандитов, стоявший ближе всех.

Резким ударом Мендас свалил его на землю.

— Они заслужили это, — произнес он. — Мы все это заслужили. Отнесите его в домик на дереве. Когда он соберется с силами, может вернуться.

26

Никто не знает, не окажется ли смерть величайшим благословением для человеческого существа, — и все же люди боятся ее, поскольку определенно знают, что смерть