Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

Сзади, в темноте, лысый уже орал и лез к ним через своих, а коридор был низкий и узкий, и лезть ему было секунд десять.

Костя решил не тратить их зря.

— Очки, — сказал он. — Быстро, все. За десятый и за одиннадцатый. Не забыли?

— Сейчас?! — сказал Дэн.

— Сейчас. Внизу четырнадцатый, и я не хочу, чтобы кто-то вспомнил про свободное очко, когда его будут доедать.

Он поднял свои строки и добавил, уже тише:

— И разбирать вас никто не будет. Не спрашивайте меня, куда. Каждый сам. Вы четыре дня деретесь, вы про себя знаете больше, чем любой со стороны.

Костя вложил первым, чтоб не тянуть.

(Костя: Выносливость 6 → 7.)

Второе он подержал на секунду дольше.

Он смотрел на то, что осталось от мужика с топором, и думал не про Выносливость, а про то, как клинок прошел сквозь ребра и вышел у ключицы, и что этого хватило одного раза.

(Костя: Сила 3 → 4.)

— В Силу? — сказала Нора.

— В Силу.

— Курт говорил, что тебе в Силу нельзя. Что ты нянька с булавой и бойцом не будешь.

— Курт говорил это, когда у меня в руках была булава, — сказал Костя.

Нора посмотрела на его меч и промолчала.

Дэн вложил оба, не думая, и вложил туда, куда ему говорили две недели назад и куда он тогда идти не хотел.

(Дэн: Выносливость 3 → 4.) (Дэн: Выносливость 4 → 5.)

— Оба в одно? — сказал Бьорн.

— Оба.

— А ловкость?

— У меня теперь способность, которая работает, когда за спиной стенка, — сказал Дэн. — Значит, я буду стоять у стенки. Значит, меня будут бить.

Он вытер нож о штанину, второй раз за минуту, хотя тот был уже чистый.

— Мне надо перестать умирать с первого касания, — сказал он.

Это были чужие слова, и все четверо это услышали, и никто не сказал вслух чьи.

Бьорн свое очко держал дольше всех.

— У меня Сила шесть, — сказал он. — И железка эта двенадцатого уровня, и она у меня в руках дура дурой. Просится в Силу.

— И? — сказал Костя.

— И не пойдет. — Бьорн потер лицо ладонью. — Меня после волчицы шатало, как после медведя. Я час назад думал, что это от усталости, а это резерв. У меня Интеллект один. Мне ее звать почти нечем.

(Бьорн: Интеллект 1 → 2.)

— Значит, будешь звать дважды, — сказал Костя.

— Значит, буду.

Нора вложила последней и в тишине.

(Нора: Сила 3 → 4.)

— Не в Ловкость? — сказал Дэн, заглядывая. — У тебя же семь.

— У меня семь Ловкости и три Силы, — сказала Нора. — А у Скорбящей костяной лук требует Силу. Я его четвертый день считаю в искрах и не считала, что мне его будет нечем натянуть.

Она забросила лук за спину.

— Двести шестьдесят искр, — сказала она. — И четыре Силы. Теперь четыре.

А потом лысый доорался.

— СТОЯТЬ, СУКИ!

Он проорал это уже в двух шагах, согнувшись под потолком, и он был красный и мокрый, и алебарду держал так, будто еще не решил.

— Стоять, я сказал! Кто начал?! Я спрашиваю, кто начал?!

— Твой с топором, — сказал Костя. — Он вытянул железо мне в спину. Он лежит.

Лысый пробился вперед, согнувшись, и увидел.

Он постоял над Семеном, у которого верх и низ лежали немного не так, как лежат у человека, и ничего по этому поводу не сказал.

Дольше он стоял над вторым.

— Кирилл, — сказал он наконец. — Он что, Кирилл?

— Так написали.

— Я его четыре дня Свечкой звал, — сказал лысый. — Он на своем мече помешанный был, светит и светит. Свечка и Свечка.

Он присел, закрыл сидящему глаза ладонью, будто это что-то меняло, и поднялся.

— Дурак, — сказал он. — Я им сказал: внизу, после. Я им по-русски сказал.

— Понял, — сказал Костя. — Внизу, после.

— Понял, — кивнул лысый. — Ну вот и я не скрываю. Мы бы вас положили после, и вы бы нас положили после, и мы это оба знали и оба шли. А эти двое не дотерпели, и теперь их нет, а мы стоим.

Обшаривал он быстро и привычно, не глядя в лица.

С Семена снял пояс, вытряхнул из-за пазухи два флакона густого темного стекла, стянул с шеи кулон на шнурке.

С Кирилла — кольцо с левой руки, простое, без камня, и еще один флакон, поменьше, зеленый, который лысый повертел и сунул за голенище отдельно от прочих.

(Наблюдаемое. Зелье силы, х2. Кулон выносливости. Кольцо силы. Зелье восстановления.)

— Эй, — сказала Нора.

— Что «эй»?

— Дроп поровну. Ты сам сказал полчаса назад.

— Дроп с твари поровну, — сказал лысый, не оборачиваясь. — А это мои люди. Я их кормил четыре дня, я их сюда привел, и я их тут положу. Мелочь моя.

Нора шагнула вперед, и Костя поймал ее за локоть.

Он смотрел не на флаконы. Он смотрел на меч, который так и лежал на камне между ними, и светил синим, и на который лысый за все это время не глянул ни разу.

— А железку не берешь? — сказал Костя.

Лысый выпрямился, насколько позволял потолок, и посмотрел на меч, и сплюнул.

— Беру, — сказал он. — Только не себе.

Он поддел клинок носком сапога и толкнул по камню в их сторону.

Меч проехал по мокрому и остановился у ног Бьорна.

— Слушай сюда, спаситель, — сказал лысый. — Он двуручный. У меня алебарда, и я ее с восьмого этажа не выпущу. Ведьма моя железо в руках держать не умеет вообще, у нее пальцы для другого. Длинный стреляет и в рукопашную не ходит, ему эта дура только мешать будет.

Он загнул третий палец.

— И продать его нельзя. Совсем. Он у меня в мешке будет лежать восемьсот искр мертвым весом, и я его выкину на третьем этаже вверх, потому что тяжелый.

— Это все причины? — сказал Костя.

— Нет, — сказал лысый. — Это те, которые про меч. А теперь та, которая про вас.

Он поднял голову.