Мясная Башня. Том 1 - Павел Белянов

Он умел вытаскивать. Он двенадцать лет вытаскивал людей из воды и из машин и из-под завалов, и у него в руках была память на все это, и вся эта память в ту минуту оказалась бесполезной.

Он потянулся и взял Курта за плечо.

— Не надо, — сказал Курт.

— Я посмотрю только.

— Костя. Не надо.

Костя все равно попробовал.

Он взял под плечо, обхватил и потянул, как берут человека из воды, и стена подалась вместе с Куртом, и Курт закричал.

Он закричал не так, как кричат от боли. Он закричал длинно и низко, и по всей полости, по всем рядам, от пола до темноты вверху, прошло движение, и десятки опущенных голов дернулись разом, и тепло вокруг них качнулось, как качается воздух над костром, в который плюнули водой.

Костя отпустил и отшатнулся.

— Не тяни, — сказал Курт, отдышавшись. — Я не там держусь, где ты думаешь. Я тут не пришит. Я тут вместо.

— Вместо чего? — сказала Нора.

Она подошла и встала на два шага позади Кости и лук не опустила.

— Вместо тепла, — сказал Курт.

Он сказал это спокойно, и Костя первую секунду не понял.

— Тут четыре с половиной сотни коконов, — сказал Курт. — Ты их видел, вы через них шли. Их надо держать в тепле, иначе они не доживут до того, как понадобятся. А тепло надо откуда-то брать.

Он попробовал двинуть плечом и не смог, и от этого движения по красному прошла мелкая волна.

— Берут отсюда, — сказал он. — С меня. И с тех, кто рядом. Я тут не один такой, нас на этом уровне полторы сотни. Мы тут вместо печи, Костя.

Тепло шло от стен, густое, влажное, домашнее.

Костя стоял в этом тепле, дышал им, и до него дошло, что он дышит Куртом.

— Так, — сказал он. — Хорн и Веха в городе.

— Что?

— Хорн и Веха, — сказал Костя. — Двое из деревни, ты их не знаешь, они с нами шли до третьего этажа. Они пошли в город на пятом. Я их сам отправил, четыре дня назад. Узнавать, как достают вросших.

Курт молчал.

— В городе есть орден, — сказал Костя быстро, потому что молчание было хуже всего. — У них там свои дела, они дают спуск вниз только своим, но они старые, они тут давно. Если кто знает, как вытащить человека из стены, то они. И еще в склепе, на втором, я такого уже встречал. Приросшего. Номер двести сорок один.

— Мартин, — сказал Курт.

Костя замолчал.

— Или Марк, — сказал Курт. — Он сам не помнил, ты мне рассказывал. Он тебя просил, и ты его убил, и потом два дня ходил и молчал.

— Курт.

— Я не в укор, — сказал Курт. — Я к тому, что ты уже знаешь ответ. Ты уже видел такого в пещере на втором этаже. Видел, чем заканчивается попытка вытащить приросшего. Просто этот ответ тебе не нравится, и ты пошел искать другой.

Дэн стоял чуть в стороне и смотрел вверх.

Костя видел, куда он смотрит.

Ряды шли выше, свет от факела их не брал, и на всех рядах, до самой темноты, теперь были подняты головы. Они не говорили. Они не просили. Они просто смотрели вниз, на четверых живых с огнем, и молчали, и это молчание давило на плечи, как мокрый мешок.

— Они все живые, — сказал Дэн.

— Живые, — сказал Курт.

— И они все понимают?

— Кто как. — Курт повел глазами вбок, насколько мог. — Слева от меня Тимка. Он тут третий год, он уже не понимает. Справа женщина, она понимает все и молчит, потому что говорить нечего. А через два ряда вниз мужик, он поет иногда. Ночами. Тут нет ночей, но он как-то чувствует.

Он посмотрел на Дэна.

— Ты подрос, — сказал он. — Ты в лесу был мальчик, а сейчас у тебя лицо, как у взрослого. Что у тебя случилось?

— Я человека убил, — сказал Дэн. — Час назад. Двенадцатого.

— Ножиком своим?

— Да, и способностью.

— Значит, тебе выбор дали, — сказал Курт. — И ты его сделал сам, без меня. Хорошо. Я бы тебе посоветовал не то.

— Курт, — сказал Костя. — Что с тобой было.

— Тебе надо знать?

— Да.

— Ладно. — Курт помолчал, собираясь. — Меня Костоглот не съел, ты правильно понял. Он меня положил в муку, придавил и ушел, и я там лежал часов шесть. И вот пока я лежал, у меня набралось.

— Что набралось.

— У меня цифра была, — сказал Курт.

Костя перестал дышать.

— Ты про нее не знаешь, — сказал Курт. — Ты вообще про нее знать не мог, ее видит только тот, у кого она. У меня она появилась сразу после того, как меня утащило под землю. Я очнулся в костяной муке, посмотрел в пустоту перед собой — и увидел один процент. Я тогда решил, что это какое-то новое умение, и обрадовался.

Он усмехнулся, и от этой усмешки Косте стало холодно в горячем воздухе.

— Она называлась Готовность, — сказал Курт. — И она росла. Она росла, когда я тянул. Когда я думал, что справлюсь. Когда я за вас брался решать и когда мне это удавалось. Я думал, это счетчик до чего-то хорошего. Я его каждый день проверял, как дурак, и радовался, когда он шел вверх.

Он поднял глаза.

— Она добралась до ста, — сказал Курт. — Пока я лежал в муке. И за мной пришли.

Костя стоял и слушал, и у него в углу зрения висела своя строка, которую он не мог показать никому, и в этой строке был свой процент.

Он не сказал ни слова.

— Костя, — сказал Курт. — У тебя лицо.

— Нормальное у меня лицо.

— У тебя лицо человека, которому это знакомо.

— Курт…

И вот тут заговорила полость.

Голос пошел из дальнего конца, и он был тот же, что они слышали в проеме, низкий и мокрый, и на этот раз он произнес больше одного слова.

— Он тебе много рассказа-а-а-л, — сказал голос.

Тепло качнулось.

Костя развернулся, поднял факел, и он услышал, как в темноте что-то отходит от стены.

Оно отходило медленно и с трудом. Мясо тянулось и рвалось и снова тянулось, и с каждым таким разрывом пол под ногами вздрагивал.

— Назад, — сказал Костя. — Все назад, к проему, быстро.

— Он к нам не пойдет, — сказал Курт. — Он от стены не отходит дальше двадцати шагов. Он к ней прирос низом.

— Это хорошо?

— Это как посмотреть, — сказал Курт. — Он от стены не отходит. Но у него длинные руки.

— Пейте все свои зелья, быстро, — закричал Костя.

Пастырь вышел на