Цин-Цин - Александр Науменко

Галахад держал руку принцессы в своей, и по тому, как они смотрели друг на друга, было ясно, что их связывает нечто большее, чем служебный долг и благодарность за спасение.

Цин-Цин незаметно отступила в тень, давая им возможность побыть наедине. Она не чувствовала ни гнева, ни удивления. Лишь легкую усмешку и теплоту. Оказалось, их отношения завязались задолго до нападения, просто они тщательно скрывали их от посторонних глаз.

«Ничего страшного», — подумала она, глядя на счастливое лицо своей дочери.

Галахад был хорошим эльфом. Смелым, честным, преданным. Он не дрогнул во время заговора «Белой Розы», не растерялся в дьявольском тумане Иллинара. Он был скалой, на которую можно опереться. Пожалуй, лучшей кандидатуры для ее старшей, такой же сильной и решительной дочери, было не найти.

Королевство находилось в безопасности. Враги были повержены. А ее дети, казалось, находили свое счастье. Цин-Цин коснулась шрама на шее. Пожалуй, это была не такая уж и высокая цена за все это.

Глава 23

Застарелая обида.

Тишина в эльфийском дворце была не просто отсутствием звука. Она являлась субстанцией, густой и драгоценной, сотканной из вековой древесины, шелеста древних гобеленов от лёгких сквозняков и дыхания спящих бессмертных. В эту ночь, однако, тишина в покоях королевы Цин-Цин была иной, больной, натянутой до предела, готовой лопнуть от невысказанного крика.

Но в этой тишине, как в самом сердце спокойного озера, жили свои ритмы. Тонкие, почти неуловимые. Листья иллитильского древа за балконом шевелились в такт дыханию спящего леса. Каждый листок издавал прикосновение к соседу, словно шёпот молитвы. Вода в фонтане из белого мрамора, что стоял в центре внутреннего сада, не била бурно, а струилась тонкой, звенящей нитью, будто пела колыбельную самой ночи. Дворец дышал. Он был живым существом, сотканным из света, камня, древесины и вековой мудрости. Его стены хранили не только тайны королевской крови, но и память о каждом вздохе, каждой слезе, каждой улыбке, что когда-либо звучали в его покоях.

Королева знала это. Она чувствовала дворец как продолжение своего тела. Каждый камень, каждая гравировка, часть её. И потому она сразу поняла, когда тишина изменилась. Она не просто стала «больной», она затаилась. Как зверь перед прыжком.

— Ты слышишь? — прошептала она во сне, обращаясь к пустоте.

Но никто не ответил. Только луна, как слепая свидетельница, смотрела в окно, не в силах протянуть руку.

Цин-Цин проснулась не от шума. Ее пробудил леденящий, первобытный ужас, сжавший горло туже любой стальной гарроты. Рывок из сна был мгновенным, без полудремы и сладкой неги. Один миг она спала, в следующий, уже смотрела широко раскрытыми глазами в знакомую темноту, которая вдруг стала чужой и безмерно враждебной. Воздух, обычно напоенный ароматами ночных цветов из сада, загустел, превратившись в вязкий, холодный сироп. Неестественный мороз пробирал до самых костей, заставляя кровь стынуть в жилах, несмотря на тепло летней ночи.

Королева попыталась вспомнить последнее, что видела перед сном, зацепиться за островок реальности в этом море нарастающего безумия. Образы всплыли, ясные и отчетливые. Всего несколько часов назад она сидела здесь же, у открытого балкона, в своем любимом плетеном кресле из гибких ветвей дримвуда. В руках дымилась чаша с настоем из лепестков лунной лилии и серебряного папоротника. Ее обычное вечернее питье, успокаивающее мысли.

В покои тихо вошла Календис. Старшая дочь двигалась с присущей ей грацией лесной лани, но в фигуре сквозила непривычная жесткость. Она не присела, как обычно, напротив, осталась стоять у мраморных перил балкона, глядя на залитый лунным светом сад.

— Мама, — начала она, и ее голос был спокоен, но эта сталь в нем, которую Цин-Цин научилась распознавать за десятилетия, никуда не делась. — Я говорила с главным казначеем. И с капитаном гвардии. И с послом гномов.

Цин-Цин сделала маленький глоток. Чай был уже не таким горячим.

— Это входит в твои обязанности, дитя мое. Ты моя наследница. Ты должна быть в курсе всех дел.

— В курсе дел, да. Но не принимать за тебя решения, которые ты откладываешь уже несколько лун.

Календис наконец повернулась. Ее прекрасное лицо, так похожее на лицо Эрика, было серьезно и сосредоточено.

— Торговое соглашение с гномами по поставкам мифрила. Ты сама должна была его подписать еще неделю назад, но вместо этого отправила посла с очередными отговорками. Патрулирование южных границ. Галахад уже третий раз представляет тебе план усиления застав, но ты говоришь, что «подумаешь». Архивы Хранителей Мудрости требуют твоего вмешательства в спор о древних свитках. Ты отмахиваешься, говоря, что это суета.

Она подошла ближе. Одежда из тончайшего шелка цвета морской волны заструилась по полу.

— Ты устаешь, мама. Ты все берешь на себя, но уже не несешь. Ты держишь эту ношу, но шагу ступить не можешь.

Женщина поставила чашку на столик. Звук фарфора о резное дерево показался оглушительным.

— Я королева, моя милая. Усталость — это не роскошь, которую я могу себе позволить. Это дань, которую я плачу за свой народ. За тебя.

— Дань?

Календис вскинула брови. В ее глазах, цвета весенней листвы, промелькнула боль.

— А смерть — это тоже дань? Или это цена, которую мы все заплатим за твою гордыню?

Цин-Цин вздрогнула. Не от дерзости. Календис всегда была прямолинейна. А от неприкрытого, животного страха в голосе дочери. Это был страх не за корону, не за власть. Это был страх потерять мать.

— Что ты хочешь этим сказать?

Голос королевы стал холодным, как сталь.

— Я хочу сказать, что твоя усталость делает тебя уязвимой! — почти выкрикнула девушка, но тут же понизила голос до страстного шепота. — Каждый твой вздох дается тебе с трудом. Я знаю. Ты не спишь ночами, перебирая в уме старые обиды и потери. Ты закрылась во дворце, как в гробнице, и позволяешь миру идти своим чередом, лишь изредка бросая на него усталый взгляд. Враги это чувствуют, мама. Они чуют слабость, как волки чуют кровь. Сегодня это торговые споры и пограничные стычки. А что будет завтра? Полноценное вторжение? Дворцовый переворот?

Она осеклась, испугавшись собственных слов. Цин-Цин молча смотрела на нее. Впервые за долгие годы она видела перед собой не послушную дочь, а будущую правительницу,