Цин-Цин - Александр Науменко

Они сделали несколько шагов по аллее, удаляясь от Хранилища, каждый погруженный в свои мысли. Кислинг пытался представить эту сцену: тихая комната, тусклый свет ночника, две сестры, разделенные жизнью и соединенные смертью, и молчание, в котором тонули все старые обиды.

Их путь вывел их на широкую террасу, с которой открывался вид на огромный город. Вдали, на центральной площади Свободы, возвышалась громадная статуя. Даже с такого расстояния она поражала своим величием. Королева Цин-Цин, высеченная из белого мрамора, стояла в полный рост. Но это была не мудрая правительница в мантии. Это была воительница. Одетая в те самые доспехи, что были на ней в день разгрома заговора «Белой Розы». Она обеими руками сжимала клинок, упертого острием в гранит постамента. Ее лицо, обращенное к городу, было суровым, непреклонным и полным несокрушимой воли. Символ силы, правосудия и власти.

Взгляд Кислинга скользнул от величественной статуи обратно к магистру, державшему в руках тонкую папку с историей о тихой, печальной ночи. Два образа королевы. Два полюса одной судьбы.

— Они ставят статуи тем, кто держит мечи, — тихо проговорил он, словно озвучивая собственные мысли. — Той, что сокрушила врагов и заговорщиков. Той, что правила тысячу лет. Но никто никогда не поставит памятник женщине, которая шесть часов молча сидела у постели умирающей сестры.

Вивианус посмотрел на статую, и в его глазах отразился далекий блеск белого мрамора.

— Потому что истинное величие, Кислинг, — ответил он, — сокрыто не в тех битвах, что выигрывают на полях сражений и описывают в летописях. Оно в тех битвах, что ведутся в тишине. В способности нести бремя невыносимой печали, не сгибаясь. В силе предложить прощение, не произнеся ни слова. Этого не высечь в камне. Это можно лишь попытаться прочесть между строк, спустя тысячи лет. И то, если очень повезет.

Кислинг вздохнул, глубже засовывая руки в карманы брюк.

— Ладно, мне пора, юноша, — проговорил магистр. — Если найду ещё что-нибудь, то обязательно дам тебе знать. Передавай мой привет своей матушке.

С этими словами Вивианус развернулся и медленно направился в обратный путь, к хранилищу.

Глава 22

Ложный удар.

День выдался на редкость ясным и теплым. Солнце, щедрое на ласку, заливало золотом холмы, раскинувшиеся за городскими стенами. Легкий ветерок доносил ароматы луговых трав и свежей листвы, и казалось, что сама природа празднует этот безмятежный час. Королева Цин-Цин, отложив на время государственные дела, позволила себе эту небольшую роскошь, конную прогулку в кругу самых близких.

Она ехала неспешной рысью на своем белоснежном жеребце, чья стать и грация были под стать его хозяйке. Рядом, на вороной кобыле, держалась старшая дочь, Календис. Их разговор был легок и прерывист, как полет бабочки. Они обсуждали новую поэму придворного барда, делились планами на грядущий летний фестиваль. Цин-Цин с теплотой иногда поглядывала на дочь. В ней, уже взрослой и рассудительной, она все еще видела ту своевольную девочку, что когда-то пряталась от уроков в дворцовом саду.

— Ты слишком задумчива сегодня, мама, — прервала тишину Календис.

Ее голос звенел, как серебряный колокольчик.

— Все еще размышляешь о поэме Лаэроса? Признаюсь, финал меня разочаровал. Слишком много скорби для такого светлого слога».

Цин-Цин мягко улыбнулась, переводя взгляд с далеких вершин на лицо дочери.

— Скорбь, дитя мое, — это лишь оборотная сторона радости. Лаэрос не пишет о печали, он пишет о цене, которую платит вечность. Его «Слеза Изначального Древа» — это не ода увяданию, а гимн памяти.

— Памяти о том, чего никогда не было? — лукаво прищурилась принцесса. — По-моему, он просто не смог придумать достойную рифму к слову «рассвет».

Королева рассмеялась, и этот смех, чистый и мелодичный, заставил встрепенуться птицу в ближайшей роще.

— Возможно, и так. Но разве эти строки не прекрасны?

Она на мгновение прикрыла глаза, и слова полились сами собой, тихие и напевные, словно колыбельная древних времен:

— Когда последний лист падет с ветвей,

И мир уснет под саваном зимы,

Не плачь о лете, о тепле лучей,

А вспомни шепот первозданной тьмы.

Она хранит не смерть, но семена,

Тех снов, что станут явью наяву.

И в каждой капле горького вина

Живет лоза, пронзившая траву…

Королева замолчала. Календис смотрела на нее с восхищением.

— Когда ты цитируешь, мама, кажется, будто сами деревья начинают слушать. Но все же, мне больше по душе героические баллады. Про подвиги, про драконов, про любовь, что сильнее любой магии!

— Однажды, Календис, ты поймешь, что самая сильная магия и есть память, — тихо ответила Цин-Цин, вновь направляя жеребца вперед. — Она связывает нас с теми, кто ушел, и с теми, кто еще не пришел в этот мир. Она, корень нашего народа.

Принцесса не стала спорить, лишь задумчиво кивнув, вглядываясь в горизонт. Разговор плавно перетек на обсуждение нелепых панталон гномьего посла, и вскоре их смех снова наполнил утренний воздух.

По другую сторону, чуть позади, словно тень, следовал капитан личной гвардии Галахад. Его лицо, как всегда, было невозмутимо, а взгляд внимательно скользил по окрестностям, но даже его суровый облик не мог нарушить царившую вокруг идиллию. За ними пестрой вереницей тянулась остальная свита. Фрейлины, перешептывавшиеся о своих секретах, молодые аристократы, пытавшиеся щегольнуть друг перед другом выправкой, и несколько гвардейцев, замыкавших процессию.

Позади королевской семьи, в самой гуще аристократической молодежи, велась своя, не менее оживленная беседа. Лорд Эларан, чьи волосы цвета платины были искусно заплетены в сложную косу, склонился к леди Лианне, известной своим острым языком и безупречным вкусом.

— Вы слышали последние новости из Цитадели Грохочущих Гор? — понизив голос, спросил он. — Говорят, гномы снова недовольны пошлинами на руду. Их посол вчера на приеме метал такие взгляды в сторону Ее Величества, что, казалось, его борода вот-вот вспыхнет от негодования.

Лианна изящно хмыкнула, поправив изумрудную брошь на плече.

— Гномы всегда чем-то недовольны, мой дорогой Эларан. Это их естественное состояние. Гораздо интереснее то, что обсуждали в западном крыле дворца. Новый указ королевы об Охранных Рощах. Полный запрет на вырубку в лесах, старших пятисот лет. Торговцы древесиной в ярости. Говорят, это подорвет строительство