Цин-Цин - Александр Науменко

Шум, музыка, смех! Прекрасная королева Цин-Цин. Ее уже взрослые дети… и ее сестра, Лирия, наконец-то вернувшаяся с семьей после стольких лет странствий! Какая это, должно быть, была радость! Я всегда мечтал оказаться там хоть на мгновение. Увидеть ее… Моего великого предка… не на портретах, а живой.

— К сожалению, машины времени ещё не изобрели. А магических заклинаний по перемещению в прошлое, не существует.

Вивианус протянул руку.

— Дай сюда, Кислинг.

Он надел свои тонкие лупы, сделанные из цельного кристалла, и погрузился в изучение.

— Хммм. Так-так.

Молодой эльф терпеливо ждал, затаив дыхание, продолжая рисовать в воображении картины былого великолепия. Сияющие от счастья лица, теплые объятия сестер после долгой разлуки, радостный смех кузенов, впервые встретившихся. Он представлял себе высокий тронный зал, залитый светом сотен свечей, звуки арфы и лютни, звон бокалов…

Но лицо Вивиануса не светлело. Напротив, его тонкие брови сдвинулись еще сильнее. Он аккуратно отложил меню и, не говоря ни слова, достал из соседней папки, помеченной грифом «Личная переписка двора», несколько тонких листов, исписанных изящным, убористым женским почерком. Понятное дело, это не оригинал, а только лишь современная копия, сделанная с настоящих документов.

— Праздник, говоришь? — тихо проговорил Магистр. — Радость? Одно дело, что написано в официальных документах для истории, Кислинг, а совсем другое, реальность. То, что видел хронист, могло быть сильно приукрашено. Времена были тяжелые. Послушай, что пишет в тот же вечер своей кузине фрейлина Алиндриэль, одна из самых приближенных к королеве дам…

Он нашел нужное место, и его голос, потеряв отстраненность архивариуса, обрел оттенок тихой печали:

— «…Госпожа Лирия прибыла с супругом и отпрысками. Дети ее, мальчик и девочка, милы, но робки, как лесные косули, попавшие в капкан. Сам господин Аэтернас, ее муж, ученый муж и исследователь, весь вечер говорил лишь о сплавах гномьей стали да о морозных узорах на камнях Севера, что вызывало у присутствующих лишь вежливые, но скучающие кивки. Королева… о, милая кузина, как тяжела была ее улыбка! Она сияла, как и подобает монарху, но свет ее был холоден, как лунный луч на поверхности замерзшего озера. А между сестрами… клянусь, между ними словно выросла стена из прозрачного, невидимого льда. Они обменивались словами, подобающими их рангу: о здоровье детей, о погоде в дальних краях, о благополучном завершении путешествия. Ни единой тени той девичьей теплоты, что, как говорят, была меж ними в детстве, до… до всего того, как Цин-Цин стала наследницей.

Дети Ее Величества, принцессы Календис и Иларин, и принц Таэлион, держались с подобающим достоинством, но их взгляды скользили по новоприбывшим кузенам с отстраненным, почти научным любопытством, как по диковинным зверькам из далеких земель. Не было ни общей игры, ни детского шепота. Только звенящая тишина, прерываемая стуком столовых приборов да вымученными речами господина Аэтернаса о минералах.

Когда подали лебединое суфле, символ изысканности и чистоты помыслов, я видела, как госпожа Лирия чуть заметно поморщилась, словно это блюдо было для нее слишком вычурным, слишком дворцовым. А Королева… Ее взгляд на миг оторвался от сестры и упал на большой портрет в дальнем конце зала…»

Вивианус замолчал, подняв глаза на Кислинга. Молодой эльф выглядел ошеломленным. Романтическая картина в его голове рассыпалась в пыль.

— Портрет? — прошептал он. — Какой портрет?

— Видимо, портрет Эрика Северянина, ее покойного мужа, — тихо ответил Вивианус. — Человека. Убитого ядом почти за сто лет до этого пира. Чья смерть навсегда оставила шрам на ее душе и, возможно, стала одной из главных, незримых преград между сестрами. Лирия уехала задолго до его гибели. Их пути разошлись еще тогда, из-за ссоры и соперничества. Возвращаясь, она ожидала увидеть ту же знакомую сестру, которую помнила. А застала вдову-королеву, чье сердце было окутано льдом предосторожности, одиночества и тяжким грузом власти.

Кислинг снова посмотрел на пышное, праздничное меню, но теперь оно казалось ему не списком изысканных яств, а реестром мучительной, холодной церемонии.

— Но… они же сестры! После стольких лет разлуки! Разве нельзя было… просто отбросить все это? Забыть старые обиды? Просто обняться?

Вивианус устало потер переносицу. Взгляд стал глубоким, проницательным, как у учителя, объясняющего сложную теорему нерадивому ученику.

— Корона, Кислинг. Она никогда не снимается. Даже для сестры. Особенно для сестры, в которой ты когда-то видела соперницу, а теперь видишь… что? Отражение той свободной жизни, которую ты не прожил? Свободу, которую ты потеряла навсегда? Цин-Цин была не просто эльфийкой, она была символом единства и стабильности королевства, которое она сама выстроила из руин. Ее личная боль, ее старые ссоры с сестрой, все это должно было оставаться за тяжелыми дверьми ее души. Одно неверное слово, один искренний, но неосторожный жест в присутствии детей, придворных, шпионов других держав… и слухи поползли бы, как змеи. «Королева слаба», «Королева не контролирует собственную семью», «В доме Фарвелл раздор». Она не могла себе этого позволить. Даже ради примирения с Лирией.

Он легонько ткнул пальцем в отчет фрейлины.

— Видишь? «Словно стена из прозрачного льда». И этот лед был сложен не только из обид юности. Он был выстроен из политической необходимости, из бесконечного одиночества власти, из невыплаканных слез по мужу, чья короткая жизнь промелькнула перед ней, как вспышка солнца на фоне эльфийской вечности. Лирия же, вернувшись с целой семьей, с мужем, живущим своей страстью к науке, свободным от бремени короны… могла ли она понять всю глубину этого одиночества? Или она видела лишь холодную, отстраненную королеву, отвернувшуюся от нее когда-то давно?

Кислинг понуро вздохнул. Его прекрасные мечты о теплом семейном празднике окончательно рассыпались.

— Так это… это была не встреча, а пытка? Для них обеих?

— Возможно, — согласился Вивианус. — Но пытка необходимая. Это был первый шаг. Начало рытья тоннеля под той самой стеной льда. Они находились в одной комнате. Они сидели за одним столом. Они видели лица друг друга, видели глаза, в которых, я уверен, читалось гораздо больше, чем говорили уста. Их дети увидели друг друга, пусть и через призму дворцовой неловкости. Это был мост, переброшенный через пропасть лет и обид. Хрупкий, холодный, скользкий, но мост. Истинное примирение, о котором ты мечтаешь, Кислинг… оно не рождается в один вечер за пиром, даже если на столе подают лебединое суфле. Оно вызревает медленно, капля за каплей,