Цин-Цин - Александр Науменко

Ранней весной, когда природа пробуждалась ото сна, пробудился и наш заговор. План Валтара, озвученный им в сводчатом подвале его особняка, показался мне гениальным в своей дерзости и, как я тогда думал, благородстве. Он был безупречен, как строка из классической баллады.

— Нет, друзья мои, мы не убийцы, — говорил Валтар, и его голос бархатом обволакивал тишину. Мы, лекари. Мы должны удалить опухоль, сохранив тело государства здоровым. Никаких покушений, никакой резни. Свержение. Чистое, быстрое, как в старых добрых хрониках.

День был выбран идеально, Весенний Парад Гвардии. День, когда столица наполнена музыкой и ликованием, а бдительность стражи притуплена праздником. Ключом к успеху была рота «Среброкрылых», личной гвардии королевы, которой командовал капитан, беззаветно преданный полковнику Рендалу. В час, когда королева будет принимать парад на центральной площади, эта рота должна была без боя открыть нам Серебряные Ворота Дворца Рассвета. Там её и возьмём.

Мы, члены «Белой Розы», спасители. Как смешно и горько звучит это слово сейчас. Мы должны были разделиться. Одна группа под командованием Рендала берет под контроль тронный зал и арсенал. Другая, во главе с Валтаром, казначейство и покои королевы. Ее саму и детей… их планировали взять под «надежную охрану». Валтар клялся на крови своих предков, что ни один волос не упадет с их голов.

— Цин-Цин будет лишь низложена, — убеждал он нас, глядя каждому в глаза. — Мы предоставим ей выбор: добровольное отречение и почетное изгнание на Лазурные острова. Она сможет жить там в роскоши, вдали от дел, которые ей, очевидно, не по плечу. Дети останутся здесь, как гаранты ее благоразумия.

Я верил ему. Я верил, что это гуманно, что это единственный способ избежать гражданской войны. А я… мне была обещана не просто месть за дядю. Мне, поэту, обещали место в новом Тайном Совете, который будет править от имени малолетних наследников. Восстановление чести и влияния дома Вестмарк. Эта мечта пьянила сильнее любого вина.

Я с головой ушел в плетение паутины. Осторожно, намеками, я прощупывал настроения среди молодых аристократов, ища тех, кто был «надежен». Я передавал шифрованные записки, запрятав их в переплеты сборников стихов. Я чувствовал себя героем романа, рыцарем, идущим на бой с драконом тирании. Каждый день был наполнен тайной, риском и ощущением причастности к великому делу, которое изменит историю.

Но постепенно в этой идеально сотканной паутине стали появляться трещины. Сначала почти незаметные. Пьяные разговоры некоторых заговорщиков в тавернах, где после третьей бутылки начинался откровенный дележ должностей и имущества тех, кто оставался верен королеве. Я слышал презрительные высказывания о «черни», которую, после переворота, «надо будет хорошенько высечь и поставить на место, чтобы знала свою роль». Это коробило мой идеализм, но я списывал это на хмель и горячность.

Однажды вечером, после очередной встречи, полковник Рендал, провожая меня, обмолвился, глядя куда-то в темноту:

— Когда все закончится, придется провести чистку в гвардии. Тщательную. Всех, кто сейчас лижет пятки Лаэриму и его шпионам, под трибунал. А особо ретивых, голову с плечь. Армия должна быть единой, как кулак. Никаких сомнений.

Его слова, произнесенные будничным тоном, будто речь шла о прополке сорняков, оставили в моей душе неприятный след. Я пытался заглушить эти сомнения. Я пил дорогое вино, писал еще более пылкие стихи о свободе и чести, убеждая себя, что великая цель требует жестких мер. Я не хотел видеть, что белая роза наших помыслов начинает покрываться бурыми пятнами.

Трещина, появившаяся в моем сознании, превратилась в пропасть за неделю до Парада. В тот день я бесцельно бродил по городу, пытаясь унять тревогу, сжимавшую сердце. Судьба занесла меня в Нижний Город, в кварталы, где смрад сточных канав смешивался с запахом дешевой еды. И там, у строящегося здания новой больницы, я увидел ее. Королеву.

Она была не на портрете и не на троне, в окружении стражи и льстецов. Она стояла на грязной улице в простом темно-синем платье, без короны, без украшений. Рядом с ней был лишь седовласый лекарь. Она говорила с ним, указывая на планы, затем подошла к женщине с больным ребенком на руках, что-то спросила, коснулась лба малыша. Ее прекрасное лицо… Я стоял в небольшой толпе зевак, натянув поглубже капюшон плаща, и всматривался в него, как завороженный. Я ожидал увидеть холодную надменность тирана, но видел лишь глубокую, почти материнскую усталость. И стальную решимость. И сострадание. Не к нам, лордам, а к ним. К этим простым людям, ради которых она ломала наши вековые привилегии.

Потом к ней подошла другая женщина, в черном платке. Она плакала и говорила что-то сбивчиво. Я расслышал обрывки фраз: «…мой сын… ложный донос… на каторге… невиновен…» Королева слушала ее долго, не перебивая. А потом взяла ее за руку и сказала так тихо, что я едва расслышал: «Я знаю. Я подниму его дело. Если он невиновен, он вернется домой. Я обещаю».

В тот момент что-то во мне надломилось. Образ жестокой узурпаторши, который мы так старательно рисовали на наших тайных собраниях, рассыпался в прах.

Окончательно мой мир рухнул тем же вечером. Я пришел в особняк Валтара, чтобы передать последние сведения. Графа не было в кабинете, и слуга сказал, что он в оранжерее. Я пошел туда. Сквозь густую листву я услышал голоса и замер за мраморной колонной, не желая прерывать разговор. Говорили Валтар и Рендал.

— …но отречение ничего не решит, Валтар, ты же понимаешь, — рокотал холодный голос полковника. — Щенки окрепнут. Вокруг них всегда будут собираться недовольные. Через десять, двадцать лет они вернутся и потребуют трон матери. Это вечная угроза.

— И что ты предлагаешь, Рендал?

В голосе Валтара слышалось нетерпение.

— Ну…

Наступила короткая пауза, а затем Рендал произнес слова, которые до сих пор звучат у меня в ушах, как похоронный звон:

— Несчастный случай. Во время штурма во дворце начнется паника, суматоха. Пожар. Трагическая гибель наследников. И самой королевы. Никто не сможет доказать обратного. Это необходимое зло. Ради стабильности нового порядка.

Он сказал это так… так буднично, будто речь шла о выбраковке больных щенков в помете, чтобы сохранить породу чистой. Я ждал, что Валтар возмутится, вскрикнет, назовет его чудовищем, негодяем. Но он лишь долго молчал, а потом тихо ответил:

— Да. Пожалуй, ты прав.