Цин-Цин - Александр Науменко

верная рота последует за ним. Но его солдаты, те самые, что открыли нам ворота, не двинулись с места. Они стояли, опустив глаза, и медленно, один за другим, опускали оружие на брусчатку. Их тоже предали. Или они предали нас.

Валтар побледнел как полотно. Его лицо вмиг утратило всю свою харизматичную красоту, превратившись в маску ужаса. Я посмотрел на свой меч в руке. Бесполезная игрушка. Все было кончено, даже не начавшись. Я разжал пальцы, и мой клинок с оглушительным звоном упал на камни. Этот звук прозвучал как приговор. Другие, глядя на меня, последовали моему примеру. Мечи падали на землю, знаменуя конец «Белой Розы».

Лишь Рендал, обезумев от ярости и предательства, продолжал бежать один к подножию лестницы, где стояла королева. Он не пробежал и десяти шагов. Раздался сухой, короткий свист, и десяток черных стрел одновременно вонзились в его тело. Он рухнул на землю, даже не вскрикнув.

Валтара скрутили, как барана на ярмарке. Нас всех… всех, кого Лаэрим знал по именам, благодаря… благодаря мне, окружили и заковали в кандалы. Унижение ареста, холод железа на запястьях, презрительные взгляды гвардейцев.

Суд был скорым. Для них. Валтара и еще нескольких лидеров, тех, кто планировал убийство, приговорили к «Вечному Заточению» в Башне Безмолвия, страшном месте, где особая магия медленно гасит не только волю, но и саму мысль, превращая человека в пустую оболочку. Полковника Рендала, как павшего с оружием в руках, посмертно объявили предателем, а его род лишили всех титулов. Других ждали конфискация имущества, изгнание, каторга.

Меня… меня не судили вместе со всеми. Неделю я провел в одиночной камере, в холоде и неизвестности. А затем меня вызвали к ней. Лично.

Тронный зал был пуст и гулок. Не было ни стражи, ни советников. Только она. Прекрасная Цин-Цин сидела не на троне, а на его нижней ступеньке, в простом темном платье. Она выглядела невероятно усталой, и под глазами залегли тени.

— Почему, лорд Вестмарк? — спросила она, когда я остановился в нескольких шагах.

Ее голос был тихим, лишенным и магии, и гнева.

Она спросила не «зачем ты предал их?», а «почему ты предал заговор?». И в этой формулировке была целая пропасть.

И я рассказал. Все. О своем идеализме, об унижении моего дома. О речах Валтара и о том, как я им верил. А потом, о больнице в Нижнем Городе, о ее лице, о матери каторжника. И о разговоре в оранжерее. О словах Рендала про детей, которых нужно устранить, как щенков. О том, что я не хотел быть убийцей.

Она долго молчала, глядя куда-то в пустоту зала. Казалось, она взвешивала не только мои слова, но и всю ту боль, что принесли эти события.

— Ваше предательство спасло жизни, — наконец произнесла она. — Возможно, даже жизни моих детей. За это я вам благодарна. Но оно же погубило вашу честь в глазах вашего сословия навеки. Выбор был жесток, и вы его сделали. Теперь вы заплатите свою цену.

Она встала.

— Конфискация половины ваших родовых поместий в пользу казны. Остальное, вам. Но вы покинете столицу. Навсегда. Живите в своих оставшихся землях. Я не хочу больше видеть вас при дворе. Стройте дороги. Открывайте школы для крестьянских детей. Докажите, что ваша совесть стоила той цены, которую вы заплатили. И помните, лорд Вестмарк: я знаю все, что вы сделали. И дурное, и хорошее. Идите.

Я поклонился и вышел. Не герой. Не мученик. Не лорд в полном смысле этого слова. Изгой.

Белая роза — прекрасный символ нашего заговора, теперь для меня лишь вечное напоминание о чистоте, которую так легко запятнать, и о предательстве, которое иногда становится единственным путем к спасению. Иногда по ночам я думаю, что Рендал был прав в одном: мои отпрыски, если они у меня когда-нибудь будут, станут носить клеймо предателя.

Но когда я вижу, как крестьянские дети с криками бегут в маленькую школу, которую я построил на собственные деньги… когда я слышу, как в новой лечебнице для бедняков поют благодарственные гимны… я надеюсь. Я надеюсь, что та страшная цена была заплачена не напрасно. И что королева… что Цин-Цин была права, сломав нас. Даже если для этого ей пришлось сломать и меня.

Глава 21

Примирение.

Пыль, древняя, как сами камни этого хранилища, невесомо висела в единственном луче света, падавшем от лампы на массивный дубовый стол. Молодой эльф Кислинг, чьи серебристые волосы почти сливались с бархатным полумраком, с благоговением разворачивал хрупкий, пожелтевший пергамент. Рядом, откинувшись на спинку старинного, почерневшего от времени кресла, сидел Верховный Магистр, хранитель Вивианус Элиандор де Лорьен. Лицо его, изрезанное морщинами, было бесстрастно, но в глубине зелёных глаз горел знакомый Кислингу огонек исследователя.

Они находились в самом сердце Великой Библиотеки, в Нижнем Хранилище, куда доступ имели лишь единицы. Здесь время, казалось, остановилось. Воздух был густым и пах старой бумагой, сургучом и вечностью.

— Нашел? — поинтересовался Вивианус.

— Кажется, да, Магистр, — выдохнул Кислинг, и облачко пыли от его дыхания на миг окутало пергамент. — Опись праздничного стола ко Дню Весеннего Равноденствия… Год 1437-й Первой Эпохи. Подумать только, почти три тысячи лет назад.

Он склонился над документом. Пальцы едва касались ветхой поверхности.

— Просто поверить не могу.

Его собственная родословная, тонкой нитью тянувшаяся сквозь века, терялась где-то в тени великого древа дома Фарвелл. Он был далеким, бесконечно далеким потомком той, чье имя было вписано в этот документ. И он, и Магистр знали об этом. Именно поэтому Вивианус и пригласил его, мечтательного юношу, помочь в разборе недавно найденного архива, касавшегося личной жизни королевы Цин-Цин. Магистр верил, что зов крови поможет разглядеть то, что упустит холодный взгляд ученого.

— Какое изобилие! — сияли восторгом глаза Кислинга. — Вы только послушайте, Магистр! Фазаны в медово-клюквенном соусе, запеченный осетр с травами из Лунных долин, паштет из печени сумрачных бобров, трюфели из Южных Лесов, пироги с мясом вепря и салатом из хрустальных цветов… Даже лебединое суфле! Легендарное суфле, символ чистоты помыслов! И вина… десять сортов из королевских погребов!

Он оторвался от чтения. Его воображение уже рисовало яркие картины.

— Представляете, каким был этот пир? Сейчас четвёртая эпоха, 4139 год… А мы смотрим в самое сердце Первой.