Цин-Цин - Александр Науменко

На коленях она держала небольшую тетрадь с нотами, но глаза ее были закрыты. Пальцы, длинные и изящные, почти бездумно перебирали струны, извлекая тихую, меланхоличную мелодию.

Королева напевала себе под нос. Голос ее, низкий и бархатный, сливался со звоном мифрила:

— …И в зелёных лугах, где туманы спят,

Под плащом из ветвей, что леса нам дарят,

Пролетел дракона могучий рёв,

Разрывая небес бархатный покров…

На ней было платье цвета летнего неба перед грозой, глубокого, насыщенного синего, точно повторявшего оттенок ее глаз. Шелк мягко струился по линиям стройного тела. Широкие рукава, отделанные серебряной нитью, наполовину закрывали кисти. Платье затягивалось в талии изящным корсетом, подчеркивая стройность стана, а декольте обрамляло бледную кожу, на которой тускло поблескивал старинный кулон с лунным камнем, спрятавшись между грудей.

На пуфе неподалеку, растекшись в лужицу из раскаленного угля и лени, дремала Фырка. Ее чешуйчатый бок мерно вздымался в такт музыке, а из полураскрытой пасти с крошечными острыми зубками доносилось довольное похрипывание. Казалось, ничто не может нарушить эту идиллию.

— …И утих его гнев в тишине ветров, — пропела Цин-Цин, завершая мотив.

Последняя нота замерла в воздухе, растворившись в тихом потрескивании поленьев в камине.

— Ну и унылую же дичь ты сегодня выбрала, Цинька, — раздалось с пуфа хриплое ворчание саламандры.

Фырка не открывала глаз. Она лишь лениво шевельнула кончиком хвоста.

— Про драконов… Ф-фу. Шумные, пафосные ящеры. Надерутся жидкой лавы у вулкана и носятся, рыгая пламенем, всем покой нарушая. Не то что мы, саламандры, существа утонченные и камерные.

Цин-Цин улыбнулась, не переставая мягко перебирать струны, извлекая хаотичный, но приятный набор звуков.

— Это не про них, а про ощущение, моя вредная огненная. Про мощь, которую можно услышать лишь в тишине. Или почувствовать в сердце.

— В моем сердце я чувствую лишь приятное жжение после обеда и легкую тошноту от твоей сентиментальности, — буркнула Фырка, переворачиваясь на другой бок. — Сыграй лучше что-нибудь бодрое. А то я тут усну, и потом всю ночь буду ходить и ловить пауков под кроватью.

— Как пожелаешь, моя маленькая вредина, — покорно вздохнула королева.

Пальцы скользнули по струнам, намечая ритм более быстрой, танцевальной мелодии, которые обычно звучали в кабаках. Она чуть наклонила голову, приноравливаясь. Губы тронула улыбка. Она собралась с силой провести по струнам, чтобы вдохнуть энергию, но…

Раздался резкий, сухой, словно треснувшее сердце, звук. Лязг!

Одна из басовых струн, не выдержав внезапного напряжения, лопнула. Эластичная мифрильная проволока, сорвавшись, со свистом рассекла воздух и больно хлестнула Цин-Цин по руке. Но это было не главное. Резкий рывок заставил массивную арфу качнуться. Она пошатнулась на своем изящном основании, и Цин-Цин, инстинктивно пытаясь ее удержать, лишь усугубила ситуацию. Раздался глухой удар о пол, и тишину разорвал отчетливый, сухой звук ломающегося дерева.

Наступила мертвая тишина. Даже Фырка вскочила на всех четырех лапках, ошеломленно уставившись на место катастрофы. Из ноздрей вырывался дымок.

Королева застыла, не в силах пошевелиться. Ее широкие рукава безвольно лежали на коленях. Перед ней, на роскошном ковре ручной работы, находилась ее арфа. Искривленная, жалкая, с торчащей, как сломанная кость, испорченной резной ножкой. Серебряные струны беспомощно дребезжали, затихая, будто оплакивая свою хозяйку.

— Вот черт, — прошипела Фырка, первая нарушив молчание. — Ну ты и лопухнулась, Цинька. Эрик бы такого не одобрил.

Именно это замечание, едкое и беспощадно точное, вывело королеву из ступора. Она медленно поднялась, не глядя на саламандру, и опустилась на колени перед поверженным инструментом. Дрожащими пальцами она коснулась места слома. Срез был неровным, шероховатым. Осколки резного дерева, еще секунду назад бывшие частью изящного узора, уродливо торчали в разные стороны.

— Ты что собираешься делать? — раздался сбоку любопытный хриплый голосок.

Фырка, подойдя поближе, с любопытством разглядывала катастрофу, поводя носом и испуская легкие дымчатые колечки. Цин-Цин не поднимала головы. Ее взгляд был прикован к повреждению.

— Хочу починить, — тихо произнесла она.

Фамильяр фыркнул, и на этот раз из ее ноздрей вырвалось настоящее пламя, опалившее край ковра.

— Выкинь ты этот хлам. Прикажи слугам принести другую арфу. Побольше и позолоченнее. Или ящ-щ-ще.

Саламандра громко чихнула, выпустив огонёк пламени.

— Мне эта вещь дорога.

Голос королевы стал чуть жестче. Она вспомнила, как много времени назад, вечерами любила играть именно на этом инструменте Эрику и детям, ещё совсем маленьким.

— Она у меня ещё с тех пор, как я играла по вечерам Эрику, — решила пояснить правительница.

— Хм, сейчас просто расплачусь, — скептически изогнула шею саламандра, явно не проникнувшись прошлым своей хозяйки. — Тогда прикажи слугам, чтобы они отнесли её к мастеру арф и приказали починить. У него и руки на своём месте, и глаза не заплаканные. Он за пару часов всё приладит, не то что ты, со своим королевским достоинством.

Цин-Цин наконец оторвала взгляд от арфы и посмотрела на свое отражение в полированной поверхности другой, уцелевшей ножки. В нем угадывались усталость и упрямство.

— Нет, — сказала она с неожиданной для самой себя твёрдостью. — Я сделаю это сама. Эрик… он учил меня обращаться с деревом. Говорил, что правитель должен уметь не только разрушать, но и создавать. Или хотя бы чинить то, что сломал.

Фырка замерла на месте. Глаза-угольки расширились от искреннего изумления.

— Вот как? — прошипела она после паузы. — Ну, если ты решила поиграть в простую смертную, то давай, играй. Только предупреждаю: если ты вся перемажешься в этом липком клее, я к тебе на колени не пойду. Мне мою чешую жалко. И потом, кто будет отмывать этот ковер? Кто, я спрашиваю?

Но Цин-Цин уже не слушала вечное брюзжание питомца. Она поднялась. Отряхнула шелковую ткань своего синего платья, жест абсолютно автоматический, бессмысленный в данной ситуации, и дернула за шнурок звонка.

Через несколько мгновений в дверь бесшумно вошла юная служанка с опущенными глазами.

— Ваше Величество, вы звали?

— Принеси мне, — начала Цин-Цин, задумавшись на секунду, — новый набор струн для арфы. И… столярный клей. Лучший, какой есть во дворце.

Девушка удивлённо кивнула, а потом ее взгляд упал на лежавший на полу инструмент. Глаза служанки округлились от ужаса и сочувствия.