Цин-Цин - Александр Науменко

Раздался щелчок, и две части ножки, наконец, сошлись. Криво, с заметным швом, но сошлись.

— Или ты считаешь, что мнение каких-то сплетников важнее моего желания что-то починить своими руками?

— Я считаю, что твой долг, думать о королевстве! — вспылила Календис. — Я пришла обсудить с тобой новый лесной указ! Гномы требуют увеличить квоту на вырубку дубрав для своих печей, а дриады грозят наслать засуху на их рудники! Это важно! А ты… Ты играешь в плотника!

— Она не играет, она вспоминает, — неожиданно серьезно сказала Фырка. — Вспоминает того, кто научил ее держать стамеску. А твои дубы и гномы никуда не денутся. Подождут.

Цин-Цин посмотрела на саламандру с безмолвной благодарностью. Затем, собрав остатки воли, она аккуратно, чтобы не сместить склеенную конструкцию, поставила арфу вертикально. Та стояла. Криво, один бок был заметно выше другого из-за неудачно подложенного под низ клочка пергамента, но стояла.

Королева облегчённо выдохнула. Руки дрожали от напряжения, платье было безнадежно испорчено, в волосы попали капли клея. Но на ее лице появилось выражение глубочайшего, почти детского удовлетворения.

— Вот, — повернула она арфу к дочери, демонстрируя свою работу. — Готово.

Календис, все еще пылая негодованием, критически окинула творение матери взглядом. Ее губы недовольно поджались.

— Это выглядит довольно уродливо, мама. Шов виден за версту. Она никогда уже не будет прежней.

Старшая дочь всегда была прямолинейна. Что думала, то и говорила. Но Цин-Цин не стала спорить. Она медленно провела пальцем по шершавому, неровному шву, скрепившему когда-то идеальную резьбу. Ее взгляд стал отрешенным, будто она смотрела не на криво склеенное дерево, а вглубь веков.

— Возможно, — тихо согласилась королева. — Но некоторые вещи не должны быть идеальными, чтобы быть ценными. Иногда шов, трещина или след- это и есть история. Это и есть подлинность. Это напоминание о том, что все можно починить. Если очень захотеть.

Она посмотрела на дочь, и в ее синих глазах, уставших от власти, но в этот миг таких ясных, не было ни гнева, ни укора. Было лишь спокойное принятие.

— Некоторые вещи, дочка, не должны быть идеальными, чтобы быть ценными.

Календис задержала на ней взгляд, потом на кривой арфе, на довольной Фырке и на пятнах клея на королевском ковре. Что-то в ее осанке дрогнуло. Она не извинилась, не согласилась. Она просто покачала головой, подобрала свои пергаменты с лесным указом и, не говоря больше ни слова, развернулась и вышла. Но шаги ее были уже не такими гневными, какими были при входе.

Цин-Цин осталась одна в тишине покоев, нарушаемой лишь потрескиванием огня в камине и довольным похрюкиванием Фырки.

— Ну что, довольна? — поинтересовалась саламандра. — Отвоевала право пачкать руки. Теперь королевство точно не рухнет.

Королева не ответила. Она дотронулась до одной из струн. Звук вышел тихим, немного дребезжащим, неидеальным. Но живым.

Цин-Цин улыбнулась. Цена ее маленькой, частной победы, испорченное платье, недоумение дочери и вечные насмешки фамильяра, показалась ей до смешного малой.

Глава 25

Уход.

Осеннее солнце, бледное и совсем не щедрое, заливало светом террасу дворца Фарвелл. Воздух был прозрачен и звонок, как хрусталь, и в нем плясали золотые пылинки, поднятые утренним ветерком. Цин-Цин, стоя у мраморных перил, вдыхала его полной грудью. Сегодняшний день был отмечен в ее календаре давно, и отменить его она не могла, даже если бы захотела. Ежегодная инспекция лечебницы на левом берегу. Тот самый берег, что в народе звался Пепельным, а широкая, неторопливая река, делившая город надвое, носила простое имя Серебрянка. Мост через нее был деревянным, старым, но прочным, скрип его досок под колесами давно стал частью городской музыки.

Она задержалась на мгновение у перил, глядя вниз, где под террасой колыхались вершины платанов, похожие на зеленые облака. Где-то далеко, на левом берегу, уже, наверное, готовились к встрече. Там, за рекой, начинался иной мир, без блеска, без музыки, но настоящий. И сегодня она снова должна была в него войти.

На резном каменном подоконнике, ловя последние лучи уходящего тепла, растеклась огненным пятном Фырка.

— Ну и дуйся, дуйся, — беззлобно прошипела она, прикрыв глаза-угольки. — Я на такое добровольно не подпишусь. Толкотня, смурные рожи больных, пахнет всякими микстурами… фу! Мой идеальный день — это сон, жареный паук и еще немного сна. А ты сама туда пойдешь, правильная такая королева-целительница.

Цин-Цин провела рукой по ее горячей чешуйчатой спине.

— Как хочешь, лентяйка. Календис с Галахадом в казармах, ты тут нежишься… Я одна отправляюсь на подвиг милосердия.

— Геройство — это когда холодно и мокро, а на небе ни просвета, — буркнула Фырка, уже наполовину во сне. — А так, просто гулянка. Только скучная.

Королева не стала спорить. Она спустилась по широкой лестнице в главный двор, где уже ждала карета. Не роскошная парадная колымага, а прочный, на удобном ходу экипаж, выкрашенный в темно-зеленый цвет, с гербом Фарвеллов на дверце, переплетенные ветви иллитильского древа. Рядом, на нетерпеливых гнедых конях, замерла дюжина гвардейцев в легких доспехах, возглавляемая немолодым уже капитаном с шрамом через бровь.

Когда Цин-Цин появилась в дверях, двор замер, а затем склонился в глубоком, почтительном поклоне. Она была облачена не в шелк и бархат, а в практичную, обтягивающую куртку из мягкой дубленой кожи, плотные штаны того же цвета и высокие сапоги, скрывавшие колени. Волосы были туго заплетены в простую косу. В этом наряде она выглядела не монархом с портрета, а скорее предводительницей странствующих охотников. Подтянутой, собранной и опасной.

Иногда ей казалось, что именно так, без диадемы и церемоний, она и должна была бы жить. Среди дорог, костров и ветра, а не среди свитков и ппечатей. Но королевы не выбирают путь. Они просто восходят на престол.

У ворот стояли стражники, вытянувшиеся в струнку. Их броня поблескивала, но в глазах сквозила усталость. Ночные караулы выматывали всех. Лишь один, молодой новобранец, не смог скрыть изумления, когда королева вышла без свиты и пышных одежд.

Капитан гвардии, грубоватый эльф по имени Аэлан, приложил руку к сердцу.

— Ваше Величество. Карета и охрана к