Цин-Цин - Александр Науменко

Календис, наконец, подбежала к кровати и опустилась на колени рядом с матерью, осторожно беря ее холодную руку в свои.

— Мама, что это было? Заклинание? Иллюзия? Говори же!

Цин-Цин с трудом сфокусировала на ней взгляд.

— Атака… ментальная… — выдохнула она, все еще не в силах говорить ровно. — Был… фокус. Артефакт. Прямо здесь.

Галахад, отдав приказы страже оцепить королевские покои и никого не впускать и не выпускать, подошел к изголовью. Его орлиный взор, привыкший замечать мельчайшие детали на поле боя, мгновенно нашел место, на которое указывала королева. Он склонился, почти коснувшись носом резного дерева. От пятнышка копоти все еще исходил едва уловимый, омерзительный запах свернувшейся, мертвой магии.

— Черный жемчуг с болот Проклятых, — ровным, но полным сдерживаемой ярости голосом произнес он. — Дешевая, но очень едкая магия. Используется для создания «ночных страхов». Вызывает паралич и питается ужасом жертвы. Сама по себе убить не может, но способна свести с ума или остановить сердце слабого.

Он выпрямился, и его рука сама собой легла на эфес меча. Взгляд, который он бросил в сторону двери, был страшнее любого клинка.

— Кто-то пронес это в ваши покои, Ваше Величество. Кто-то, кто имел доступ к вашей спальне сегодня. Тот, кто менял постель или убирал комнату.

— Гельда… — прошептала Календис, бледнея еще сильнее. — Сегодня была ее очередь застилать постель. Но она… она служит во дворце с детства! Она бы не посмела!

— Посмеет любой, кому заплатят или кого принудят, — отрезал Галахад. — Я немедленно допрошу ее. И всех остальных. Я вырву эту заразу с корнем, даже если для этого придется перевернуть весь дворец.

Он поклонился королеве, коротко и резко, как подобает воину, и стремительно вышел, уже на ходу отдавая новые приказы подоспевшим гвардейцам. По коридорам пронесся лязг доспехов и приглушенные команды. Дворец, только что замерший от ужаса своей королевы, теперь пробуждался в гневе ее защитников.

Прошло несколько часов. Рассвет окрасил небо в нежно-розовые и золотые тона, но для обитателей дворца эта ночь была чернее самой безлунной пропасти. Цин-Цин, облаченная в теплый домашний халат, сидела в кресле у камина, в котором весело потрескивал огонь. Рядом на столике стояла чашка свежезаваренного травяного сбора, а на столе, громко чавкая, восседала Фырка. Перед ней на маленьком серебряном блюдце лежала обещанная двойная порция отборных жареных сверчков, щедро политых вересковым медом. Саламандра пожирала их с видом величайшего гурмана и героя, спасшего мир.

Дверь тихо отворилась, и вошел Галахад. Он выглядел уставшим, но его глаза горели холодным огнем удовлетворенной ярости. Он преклонил колено перед королевой.

— Все кончено, Ваше Величество. Мы нашли их.

— Говори, — тихо приказала Цин-Цин.

— Прачка Гельда во всем созналась. Она не знала, что именно подкладывает. Ей сказали, что это просто амулет, который вызовет у вас легкое беспокойство и бессонницу, чтобы вы стали сговорчивее в каком-то деле. Она клялась, что не желала вам настоящего вреда.

— Кто «он»? — спросила королева, и ее голос не дрогнул.

— Женщина по имени Агнета. Та самая кухарка, которую вы изгнали тридцать лет назад за кражу еды из кладовых. Все эти годы она жила в трущобах Нижнего города, вынашивая план мести. Агнета связалась с темными колдунами с болот, которые и снабдили ее этим артефактом. Она заставила свою дочь Гельду пронести жемчужину в ваши покои, угрожая проклясть ее в случае отказа.

Цин-Цин закрыла глаза. Какая жалкая, какая предсказуемая и какая по-человечески понятная история. Не великий заговор, не происки вражеских держав. Просто застарелая обида маленького человека, разросшаяся до ядовитой опухоли. Месть, поданная холодным блюдом кошмара, захлебнулась в пламени маленькой, вечно недовольной саламандры.

— Что с ними? — спросила она, открывая глаза.

— Агнета под стражей в магически защищенной камере. Колдунов уже выследили и взяли мои люди. Прачка Гельда… ждет вашей воли. Она плачет и твердит, что лучше бы умерла, чем сделала это.

Королева на мгновение задумалась. Потом она осторожно, кончиком пальца, почесала Фырку за ухом. Та довольно заурчала, не отрываясь от еды.

— Агнету и ее дружков-колдунов судить по всей строгости закона. Без снисхождения. А дочь…

Цин-Цин вздохнула.

— Она глупа, но не зла. Ее наказанием станет вечный стыд и изгнание. Отправьте ее в самый дальний монастырь на северных островах. Пусть до конца своих дней замаливает грех своей матери и свою собственную трусость.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Галахад поднялся и, поклонившись, вышел. В комнате снова воцарилась тишина. Но теперь это была здоровая, умиротворяющая тишина.

— Ф-ф-фсё, — с набитым ртом сообщила Фырка, проглотив последнего сверчка и облизывая медовые усы. — Поработала, поела, теперь опять с-спать. Ты, Цинька, давай там поаккуратнее. Еще раз из-за твоей бессспеччносссти мне придетс-ся прерывать с-свой драгоценный с-сон, я потребую в награду уже жареных драконьих мух. А их, знаешь ли, доссстать куда с-сложнее!

С этими словами она деловито переползла со стола на колени королевы, свернувшись уютным огненным клубком и тут же громко засопела.

Цин-Цин смотрела на огонь в камине, на спящего на ее коленях фамильяра, и на ее губах появилась слабая, но настоящая улыбка. Ужас ночи отступал, оставляя после себя лишь горький привкус и одно важное знание. Даже для бессмертной королевы, окруженной армиями и вековой мудростью, самым надежным щитом порой оказывается не сталь и не магия, а маленький, сварливый, но безгранично преданный комочек огня. Цена ее спасения и впрямь показалась до смешного малой.

Глава 24

Сломанная арфа.

Полуденное солнце, пробиваясь сквозь ажурные переплетения высоких окон, раскидывало по покоям королевы теплые светлые зайчики. Воздух, густой и сладкий, был напоен ароматом цветущих в саду жасмина и сонной лени. В этой послеобеденной тишине даже древние стены эльфийского дворца Фарвелл, обычно внимавшие лишь шепоту заговоров и звону доспехов, казалось, дремали, наслаждаясь редким покоем.

Цин-Цин сидела на низком резном табурете перед своей любимой арфой. Инструмент был дивной ручной работы. Изогнутая рама из полированного ясеня, струны из чистого мифрила, отливавшие приглушенным серебряным светом. Подарок эпохи, когда мир был немного моложе, а ее сердце гораздо легче.