Лорд, построим мир с нуля? Ну или перестроим! - ИллювиА

Кто-то из вассалов всё же не только пахал. Баловался рыбалкой в те редкие часы, когда мана не капала с потолка и не нужно было считать проценты.

Тропа к воде оказалась утоптана с одной стороны — с той, где ложилась тень от ивы. Я сел на перевёрнутую лодку, хотя она лежала здесь, похоже, не с прошлого лета — с позапрошлого. Закинул. Поплавок лёг на воду, как сытый.

Степана я услышал раньше, чем увидел: сзади хрустнула ветка, потом по тропе зашлёпали шаги — тяжёлые, но без спешки. Вторые шаги скакали рядом, то влево, то вправо, будто их хозяин не шёл, а проверял, какая из обочин интереснее.

— Рыба-то клюёт? — спросил Степан, ещё не дойдя до лодки.

— Спрашивает, — я кивнул на поплавок. — Лежит сытым. Не шевелится.

Степан сел на корточки у воды, ополоснул руки, долго вытирал их о штаны. Лёха тем временем уже обошёл меня с двух сторон, заглянул в коробку с крючками, сунул нос под лодку, зачем-то потрогал леску.

— Дядя Степан, а тут щука есть? — он говорил громче, чем требовалось воде.

— Тут всё есть, — отозвался Степан. — Кроме тишины.

Лёха притих ровно на полминуты. Потом подобрал с берега плоский камень, примерился. Я мотнул головой. Камень улетел в кусты.

Рыбалка — это когда сидишь и смотришь, как поплавок притворяется поплавком. Лёха это понимал примерно никак. Он то подходил к воде, то отходил, то снова трогал леску, и от каждого его шага круги разбегались по тихой заводи, пугая то, что и так не пришло.

— Сядь, — сказал Степан, не оборачиваясь.

Лёха сел. Прямо в мокрую траву, но сел. Через минуту начал грызть травинку, потом сорвал ромашку, стал отрывать лепестки. Ещё через пять минут спросил:

— А правда, что к сороковому всё поменяется?

Я переспросил, хотя понял. Территория. Уровень. Сорок.

— Правда, — сказал я. — Если доживём.

— Ну, доживём, — Степан сплюнул в воду. — Кому ж помирать летом.

Поплавок дёрнулся. Раз, второй. Я подсёк — пусто. Наживка ушла, а вместе с ней и разговор о смерти.

Степан насадил червя сам, не глядя. Пальцы у него работали так, будто с червём он договорился заранее. Закинул на ту же воду, что и я, но у него поплавок лёг ровнее. Я смотрел и думал: человек двадцать лет сидит на берегу, пока я вожусь с таблицами, и поэтому его поплавок не прыгает.

— К сороковому, — начал я, — территория перестанет быть огородом. Сейчас мы как лодка, залатанная изолентой. Плывёт, но кряхтит.

— Это я понял, — Степан кивнул. — Ты скажи, что там за цифра такая.

— Сороковой уровень — это предел уровня второго порядка, — я достал из головы цифры, которые считал ночами. — Колодцы перейдут на совершенно иные показатели восстановления, если удержать темп. Восстановление маны вырастет не в разы — в порядки. Тогда постройки перестанут считать каждую единицу.

Лёха перестал жевать травинку.

— А стену поставим? Только хорошую, добротную, не то что стоит в квадратах земли, два метра высоты да пол толщины. Разве этож стена? Так, мелочь не пугать.

— Стену, — сказал я. — Стену поставим. Только не каменную, как в крепости, хотя и её можно, но потом. Навыки у меня на что по твоему, по периметру уже давно стоят различные отпугиватели зверья, сигналки для раннего предупреждения и несколько других вещиц. Подробностей не знаю, но вассалы так же поставили несколько своих защитных навыков на периметр, после усиления их навыков через подкласс.

Лёха скривился, как от кислого.

— А смысл тогда? Стену ж должно быть видно.

— Смысл в том, что забор из досок гниёт, а внушение не гниёт, — Степан поправил леску, не глядя на него. — И жрать не просит. Но может и правда каменную, на весь периметр? Но позже, сейчас лорд не справится в расходах по мане, даже с его запасами.

Лёха подумал, потом кивнул, будто понял. Врал, но кивнул.

Поплавок у Степана ушёл под воду без всплеска — просто исчез, как будто его и не было. Степан подсёк коротко, без замаха, и выволок на берег щуку. Небольшую, с ладонь. Щука извивалась на траве, хватала воздух.

— Первая, — сказал Степан. — Не твоя, не моя. На общую.

Он снял её с крючка, как снимают шапку с гвоздя, и сунул в мокрый мешок.

Лёха тут же вскочил, полез смотреть. Через минуту уже сидел на корточках над мешком и объяснял щуке, что её съедят, если та не начнёт разговаривать.

Я отвернулся к воде. Заводь дышала паром — солнце грело мокрую траву, и над речкой висел тот самый запах, из-за которого в детстве не спится. Рыба, ил, осока.

Мысль о завтрашнем дне подошла тихо, как вода к сапогу. Сороковой уровень. Не цифра в окне, а граница, за которой территория перестаёт быть хутором и становится чем-то, у чего есть вес. Пока что меня знают как парня с колодцами. После сорокового узнают иначе. И это «иначе» было не радостным и не пугающим — просто неизбежным, как смена зубов.

— К сороковому, — сказал я вслух, — надо пересмотреть всё, что накопилось. Не в блокноте — в головах. Кто у нас на что способен.

Степан хмыкнул.

— Способны все. Годны — половина.

— Вот про годность и речь.

Лёха поднял голову от мешка:

— А я годный?

— Ты — громкий, — сказал Степан. — Годность потом.

Я закинул снова. Наживка легла на ту же ямку у коряги, где только что крутилась щука. Теперь там было тихо, но я знал: щука ушла недалеко. Такие места они не бросают, они из них делают засаду.

Завтра. Если всё пойдёт, как должно, к утру сороковой будет мой. Не прорыв — прорыв уже был. Дожим. Тот последний рывок, когда лестница кончается и остаётся одна ступенька, но самая высокая.

А потом начнётся то, о чём я старался не думать на берегу. Навыки. Им до потолка второго ранга — две-три недели, если мана будет течь ровно. Не «если повезёт», а «если колодцы не подведут». Разница есть. Везение — это когда удочка гнётся. Колодцы — это когда сам копаешь.

— Слышь, — позвал Степан. — Ты про стену сказал, что все на навыках держится. А людей навыки твои внушением удержат?

— Людей — нет. Людей держит выгода.

— Ну так и не проси от них, чтоб чужие не лезли. Чужие всегда лезут, где мёдом пахнет.

Он посмотрел на меня долго, по-отцовски, хотя был старше