Империя Лотоса - Таша Сури

имею быть таким глупым? — Из своей туники он вынул каменный кинжал. Он, должно быть, забрал его у солдата, которому отдал, и спрятал для этого момента, хотя она не сразу поняла, зачем. Только когда он протянул его к ней лезвием вперед, она поняла, что он собирается угрожать ей. Его глаза, без блеска и человеческие, были холодными. — Но, леди Бхумика, я обещаю, если вы окажетесь предательницей и лгуньей, я сам вонжу это лезвие в ваше сердце.

Она протянула руку, ладонью вверх.

— Покажите мне это оружие, которое убьет меня, — сказала она. Когда он не отдал его и не вонзил ей в сердце, она мягко спросила: — Вы так боитесь меня, принц Рао?

— Я видел, на что способны такие, как вы, — ответил он. Но он положил кинжал на ее ладонь.

Она не почувствовала ничего.

Абсолютно ничего. Внутри она была тиха, голова больше не болела, не шумела, как бурлящая вода. Отсутствие магии было абсолютным.

Она вернула ему кинжал. Ее рука слегка дрожала.

— Якша придет сюда, — сказала она через мгновение, когда ее голос вернулся. — Но мне нужно будет его пришпилить. Ты сможешь это сделать своим каменным оружием?

— Я попробую, — сказал он.

— Якша будут бояться камня, как только почувствуют его, — сказала Бхумика. Она надеялась, что ее ужас не отражался на ее лице, но была уверена, что это не так. — Это даст тебе некоторое преимущество. И... он будет молодым. Недавно возрожденным. Это тоже поможет.

Он спрятал свой клинок и собрался уходить. Но она не могла позволить ему уйти.

— Принц Рао. — Он остановился и посмотрел на нее. — Что бы ни случилось здесь, я надеюсь, что о путешествующих со мной деревенских жителях позаботятся. Их дома разрушены. Если они выживут сегодня, то завтра без помощи умрут от голода.

Его холодный взгляд наконец немного потеплел.

— Если мы выживем, я поговорю с главным жрецом, — сказал он, — и с близлежащим высокородным лордом.

Я позабочусь о том, чтобы о них позаботились.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Пойдем, — сказал он, выглядя немного неловко. — Нам нужно возвращаться.

Она вернулась в зал. Сельские жители ушли. Ее ждала горстка священников, многие из них молодые, с горячим светом в глазах.

— Преклоните колени, — сказала она. — Начнем с молитвы. Обратитесь к своему богу.

— А ты? — спросил Ишан.

— Обращаться к безымянному — твоя задача. Мне не к кому обращаться, — сказала она. — Все, что мне нужно, находится внутри меня.

Она тоже опустилась на колени и закрыла глаза. И дышала. И дышала.

Она не покидала свое тело. Она, по сути, не молилась. Она закрыла глаза и стояла на коленях в темноте — пустой, безграничной и бархатной под ее ногами.

Озеро, которое когда-то открывалось безымянному богу — и пустоте, в которой обитал бог. Стоя на коленях на его останках, часть ее тоже почувствовала пустоту.

Ее наблюдатели окружили ее. На фоне тьмы они сияли бессмертным светом.

— Ты будешь пить?

— Сначала скажи мне, кто ты для меня, — спокойно сказала Бхумика. Она находилась в пределах своего разума, где можно было говорить о таких вещах.

— Мы твои, — сказал один из наблюдателей. — Твои родственники, рожденные в храме и утонувшие в храме, навсегда запутавшиеся в зарослях магии, несущие знание, которое ты не можешь нести. Мы — твоя самая старая, забытая печаль.

Она сглотнула, ища в себе силы.

— Я готова почувствовать тяжесть этого знания, — сказала она им.

Это причинит тебе боль, — сказал другой наблюдатель голосом ужасно маленького ребенка. — Это заставит тебя плакать. — Лицо, которое смотрело на нее сквозь ткань, имело глубокие черные глаза, наполненные несчастьем. — Мы знаем.

— Спасибо, что несли эту ношу за меня, — сказала она мягко. — Задайте мне свой вопрос сейчас. Я готова. Я отвечу.

Хор.

— Ты будешь пить?

— Да.

— Что ты будешь пить? — Зеленая вода, красная и золотая, текла из их чаш и с их кожи.

Кровь сердца. Бессмертие. Душа. Она знала их.

— Это, — сказала она, протягивая ладони мальчику с чашей. — Я буду пить это.

Вздох, похожий на песню, прошел по всем им.

Но мальчики, державшие чашу, сжали ее сильнее. Их костяшки, под жемчужиной на их пятнистой коричневой коже, были розовыми от напряжения. — Если ты дашь им это знание, ты осудишь свой собственный род, — сказал он, и в его голосе слышалась настоятельность. — Не пей, сестра.

— Я осуждаю якшу, — сказала Бхумика. — Только якшу.

— Ты дашь этим чужакам знание о том, как уничтожить Ахиранью, — сказал он. — Не только якшу. Но и все, что есть Ахиранья. Все, что ты любишь. — Он наклонился вперед, и в его дыхании она почувствовала запах соленой воды. — Они однажды пощадили Ахиранью, — сказал он.

— Обесчещенные и униженные, они позволили нам продолжить, когда Эпоха Цветов увяла. Они не повторят ту же ошибку. Париджатдвипаны уничтожат наш народ.

— Я должна была знать об этом, прежде чем пожертвовать всем, чем я являюсь, — наконец ответила Бхумика. — Я должна была верить, что это стоит такой цены.

— У тебя есть дочь. — Он стиснул зубы под промокшей одеждой. — Ты будешь еще одной храмовой девой, которая пожертвует своими детьми ради высшего блага? Ты знаешь, что они с нами сделали, Бхумика.

— Я не понимаю, — сказала она, странно ошеломленная.

Он рассмеялся. — Однажды ты поймешь.

Не давай им всего, — умолял он. — Когда ты узнаешь все, оставь для себя частичку знания. Заставь их поклясться, что Ахиранья будет в безопасности, прежде чем передать им всю правду.

— Конечно, — тихо сказала она. — Я заставлю их поклясться, и я также вернусь за своей дочерью. Я вернусь за Ахираньями и буду их защищать. А сейчас дай мне выпить.

— Пей, если хочешь. Но я теперь знаю: ты будешь скорбеть, сестра. Знаешь ты почему или нет, но ты будешь скорбеть.

— Пусть я буду скорбеть, — подумала она. — Только пусть эти люди останутся живы.

Она протянула руки, сложив ладони чашечкой. Красная вода лилась в них, проливаясь, падая. Но она собрала столько, сколько могла унести, поднесла к губам, словно женщина, молящаяся, и прикоснулась руками к губам.

Она пила. Это было мучительно. Она пила снова. Ей казалось, что она задохнется — она не могла продолжать. Это было как глотать ножи. Ее череп разорвется. Внезапно она почувствовала благодарность к своим наблюдателям. Если бы она несла эту невыносимую боль каждый день своего путешествия, она бы умерла.

Она пила еще. Еще. Еще.

И наконец ее знание свободно заговорило с ней. Она знала, что нужно сделать.

Она открыла глаза и посмотрела на стоящих на коленях священников вокруг нее. На