Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

поставит под сомнение. Но Марк не видел причин сомневаться. Все сказанное было правдой: Ферфакс глуп, и, как многие тупицы, совсем не умеет врать.

Во время беседы Дед не проявил никакого любопытства: сидел себе, закатив глаза, мурлыкал в усы — кажется, воображал, будто играет на дудке. А вот Внучок живо заинтересовался следственной работой. Едва вышли, спросил:

— Выходит, бургомистр виноват? Что скажешь, Ворон?

Дед его отчитал:

— Что должен знать, то тебе скажут. А что не должен, о том не спрашивай: от лишнего знания никто не стал счастливее.

Марк же ответил мягко:

— Понимаешь, Внучок, сшить дело против кого-нибудь — нехитрая наука. А вот разобрать его по ниточке и понять, как по правде все было, — это уже задачка.

— Так что, не Эшер виноват?

— Может, и Эшер. Все против него, кроме двух странностей. Точнее, кроме трех.

— Каких таких странностей?

— Первой, второй и третьей.

Внучок почесал затылок. Дед ухмыльнулся в усы. Кажется, ответ ему понравился.

• • •

От аптеки осталась груда обугленных балок, припорошенных снегом. Черный просвет в строю уличных зданий — как гнилой пенек среди здоровых зубов. Едкий запах гари до сих пор тянулся по ветру.

— И зачем ты позвал меня сюда?

— Здравствуй, дружище Элиот! — воскликнул Марк, раскрывая объятия.

Аптекарь остановился спиною к пожарищу. Но все же не выдержал, глянул через плечо, скис.

— Мы не друзья, Марк. Просто я продаю яды, а ты вешаешь отравителей. Только поэтому мы знакомы.

— Вижу, ты не в духе, — Ворон обиженно насупился.

— По-твоему, я должен радоваться?

— Ну, ты жив-здоров, встретил давнего… хм… хорошего знакомого…

Элиот мрачно хохотнул:

— Нет, ты правда думал, что я запою от счастья?!

— Э-ээ… Ты мог бы спеть под дудку — мой друг Дед хорошо играет…

Элиот сплюнул в снег и ткнул пальцем себе за плечо:

— Вот это, дружище, была моя аптека. Мой хлеб и мое жилье в течение двадцати лет. Но как-то ночью один выродок поджег ее. Я спал и не слышал, как он влез. Чудом не угорел, спросонья выбежал на снег в одних портках! А три дня спустя меня схватили молодчики, вроде тебя, швырнули в подземелье и принялись допытывать. Был у меня яд? Кому продал? Почему сгорела аптека?! Всю душу мне вымотали, только на той неделе отпустили. И тут являешься ты — какого черта? Я ваши рожи крысиные уже видеть не могу!..

— Хм… — Марк пригладил волосы, поправил воротник. — А мне думалось, я мужчина привлекательный. Даже иные дворяночки клевали…

— Да пропади ты пропадом!

Несчастный аптекарь рванулся уходить, но Ворон поймал его за рукав.

— Эй, приятель, постой. И что же ты сказал крысиным мордам?

— Вот у них и спроси.

— Я тебя спрашиваю. Причем, заметь, по-дружески. Пока что.

— Вот народец… — буркнул Элиот сквозь зубы. — Никому я ничего не продавал. Ночью влезли и унесли, потом подожгли аптеку. Примет не знаю, никого не видел. Даже звуков не слышал — очень тихо работали. Проснулся от дыма, а их уже след простыл.

— Какой яд пропал?

— А мне почем знать?! Все сгорело к чертям, а что не сгорело, то упало и разбилось. Но судя по симптомам, взяли простой крысиный яд.

— Кроме твоей аптеки, ограбили еще две. Как думаешь, зачем?

— Затем, что отравили целый поезд. Нужна пара фунтов порошка, а то и больше. Штука же в том, что на дворе морозы. По зиме грызуны полчищами лезут в дома, а хозяева пытаются их извести. В декабре в столице отравы не достать — всю раскупают. Есть алхимики, что промышляют ядами. Мы, аптекарская гильдия, с началом зимы выкупаем у них всю продукцию и делим между аптеками. Строго поровну, чтобы никто не оказался в проигрыше. Этим декабрем каждая аптека получила всего по фунту крысиного яду.

— Значит, в одной аптеке им не хватило, они взяли еще вторую, а для верности и третью?

— Тебе виднее. Я только знаю, что моим ядом целый поезд не отравишь — мало его.

— А как по-твоему, зачем подожгли аптеку?

Элиот разразился проклятьями.

— Ну откуда мне знать, полицейская твоя башка? Меня и в камере допытывали: а ну говори, почему сожгли?! Почем мне знать, скажи на милость? Я, что ли, поджог?..

— А ты?

Аптекарь смерил Марка долгим взглядом и сухо бросил:

— Нет, не я.

— И зачем подожгли — не знаешь?

— Как ни странно, знаю.

— Откуда?

— Твои же ищейки додумались и мне сказали перед тем, как выпустить. Если бы не пожар, я бы утром проснулся и увидел, что именно пропало. Сообщил бы констеблю, тот — шерифу. Догадались бы, что готовится большое отравление, и предупредили солдатиков. Пожар выиграл бандитам время. Вот зачем.

— Разумно, — сказал Марк.

— Я свободен? — осведомился Элиот.

— Как птица в полете.

— Провались во тьму.

• • •

— Мне не о чем с вами говорить, — отрезал сир лейтенант Август Мейс.

Он был молод, и все пространство в его голове, отведенное для будущего опыта, пока что занимали рыцарские бредни о чести. Марк любил таких людей. Их душа — словно банджо: пяток струн, и все на виду. Ворон дал сиру Августу время выпустить пар, всласть высказаться о низкородных ищейках. Затем подцепил самую видную струну в лейтенантской душе и забренчал:

— Я верно служил владыке Адриану, как и вы. Владыка почил, и мой долг — наш с вами долг! — сослужить ему последнюю службу. Найдем украденные Предметы, ведь того требует честь.

— Да, великий владыка мертв, — сир Август помрачнел на глазах. — А его место теперь занимает…

Лейтенантик с глубоким презрением глянул на Дворцовый остров. Прежде, чем он успел высказаться о подонке-канцлере и венценосной кукле, что было бы очень опрометчиво в присутствии Деда, Марк вставил:

— Сир Август, помогите мне ради памяти славного владыки.

— Так и быть, сударь. Спрашивайте.

— Простите мне вопрос, что может прозвучать дерзко. Но упустить его не могу: отчего вы все же остановили поезд?

Молодой человек вздернул подбородок.

— Не вижу дерзости в этом вопросе. Дерзко звучало бы обвинение, но данный поступок — не вина моя, а гордость. Не сделай я этого, пятьдесят моих солдат умерли бы от яда.