Шенондоа, дочь звезд. - taramans

Киршбаум категорически отказался браться за грубую ткань со стороны головы… Ну, бывшей головы убитого. Но здесь он не из хитрости, типа взял где полегче! Просто Киршбаума постоянно мутило при одном взгляде на пропитавшуюся кровью ткань. Он и так-то… Несколько раз еле сдерживался от приступов тошноты. Всю дорогу молчал, пыхтел, старался дышать ртом. И лишь однажды, когда Гюнтер в который раз «мазафакнул», Пауль сдавленно спросил:

— Чего ты все мою мамашу поминаешь? Некультурно все-таки. Я ведь и обидеться могу!

Кид остановился, секунду удивленно, непонимающе смотрел на приятеля, а потом смущенно извинился:

— Это не про твою мать, Пауль… Я бы и в мыслях так не сказал о фрау Киршбаум. Это вообще… В общем, то есть. Ну и… Думаешь, мне самому легко? Я тоже еле сдерживаюсь. Вот… Потому и несу всякую чушь, что на язык попало!

— Ладно… Я понимаю. Не очень-то приятная работенка.

«И ведь сколько мы шли сюда, вверх? Ну, пусть минут десять. Нет, побольше все-таки. А сейчас тащимся уже больше часа, точно!».

Сейчас они сидели, разинув рты, жадно глотая уже прогретый солнцем воздух.

— Пауль… У тебя во фляжке что-нибудь осталось? — прохрипел Кид.

— Сейчас… Сейчас посмотрю, — пробурчал приятель, найдя фляжку, присосался к ней, потом перекинул ее Гюнтеру.

К ним прогулочным шагом подошел Марк, покачался с ноги на ногу и лениво спросил:

— А чего это у него башка замотана?

Гюнтер сплюнул и хрипло ответил:

— Да нет у него башки. Ну, почти нет…

Киршбаум хрюкнул, издал определенный горловой звук и попросил:

— Вот только разворачивать не надо, хорошо?

Проходивший мимо «Данди» усмехнулся и пояснил «блондину»:

— Да наш Кидди ему с семи ярдов дважды в башку «сорок четвертым» засадил. Сам представь, что там осталось!

— О! Так это ты, малыш, его завалил? Поздравляю с первым, Майер.

Несклонный сейчас к шуткам, Гюнтер просипел:

— Блондинчик! Никогда не называй меня малышом, понял?! Мой малыш уже всяко больше твоего стручка, ферштейн?

— Ого, какие мы злые?! — усмехнулся Марк, но все же отошел в сторону.

Следующим к парням подошел десятник:

— Ну что, новобранцы… Поздравляю с первой перестрелкой, в которой вы участвовали. Надо сказать, что оба держались молодцами. И ты, Пауль, и ты, Гюнтер… Слушай, Кид Майер, я вот спросить тебя хочу… А ты всегда такой…

Пулавски неопределенно покрутил рукой.

— Джо… Говори яснее, а то я сейчас туго соображаю. Какой — такой?

Десятник вздохнул, как будто ища поддержки, посмотрел на «Данди», подошедшего поближе:

— Ну, такой… Ты не боялся, что ли? Или ты не понимал, куда мы шли? А потом еще и шутки шутил. Виски глотнул и нормально, как будто не убил своего первого.

— Не понимаю я, о чем ты, десятник, — покачал головой Кид.

Вмешался Пауль, чуть отошедший от переживаний, и из которого «поперло» словоизвержение:

— Это, Джо, он после того случая, когда башку себе разбил. В прошлом сентябре мы на охоту пошли, на оленей. Гюнтер в оленя стрелял, но не убил, а только ранил. Вот он за подранком побежал через ручей, поскользнулся и трахнулся со всего маху головой о камень. Кровищи было — что ты! Мы с Генрихом… Это брат Гюнтера. Пока его домой тащили, все боялись, что он помрет. Кровь-то идти не переставала! И доктор говорил, что по всему судя, должен был наш Кидди преставиться. А он вот — выжил! Но с тех пор совсем странный стал. Во всем странный: заниматься стал каждый день: то стрельбой, то с саблей. Песни вот сочиняет. А еще рисовать вдруг стал здорово… И говорит иногда странно…

— Пауль, заткнись! — прикрикнул на приятеля Гюнтер, — Лучше еще пару глотков хлебни. А то… Понесло тебя что-то, да все не туда.

Пулавски задумчиво посмотрел на Кида, переглянулся с Брюсом и, почесав щетину на щеке, произнес:

— Нет… Ну, вообще-то, я о таком уже слышал: когда человек здорово башкой обо что-нибудь приложится, что прямо чуть не до смерти, то странноватым становится. Ага, слышать — слышал, а вот самому видеть не доводилось. А сейчас ты как себя чувствуешь, Кидди?

— Как, как… Устал я этого тащить. А так… — Гюнтер пожал плечами, — Вроде бы нормально, а что?

— Ну… Ты же человека убил, — подошел ближе Брюс.

— И чего? Я что здесь — должен рыдать и весь в соплях валяться? — возмутился Гюнтер, — Да эта скотина за малым меня не подстрелила, пуля вот-вот у самого виски просвистела.

— У самого виска, говоришь? — как-то странно протянул «Данди» и каким-то ласковым голосом продолжил, — Кид, а дай-ка мне свою шляпу. Я только взгляну на секундочку…

Кид, недоумевая, снял шляпу и протянул ее охотнику. Брюс покрутил ее в руках, потом поднял на уровень глаз и ткнул пальцем в сторону левого заднего поля. Затем медленно и как будто торжественно продемонстрировал шляпу всем рейдерам. Только сейчас Гюнтер заметил, что левое поле шляпы безнадежно испорчено: в нем «красовалась» изрядная дырка, от которой отходила внушительная прореха.

«Француз» присвистнул:

— А малой-то и правда — счастливчик! И ведь точно: дюймом бы правее, и уже у него башки бы не было, а не у этого… проводника.

— И что ты чувствуешь теперь, Гюнтер Майер? — участливо поинтересовался Пулавски.

«Блядь такая! Нашелся мне тут — дипломированный психолог!».

«И что вы сейчас чувствуете, пациент?» — передразнил про себя Кид десятника.

— Что чувствую, что чувствую… А что я должен чувствовать? Чувствую я, что тренироваться с револьвером нужно больше. А то чуть не пристрелил меня какой-то сраный янки. Вот что я чувствую, Джо! — сердито ответил парень.

Немного растерянно Пулавски оглядел рейдеров и протянул:

— Либо у парня железные нервы, либо он ни хрена пока не понял.

Засмеялся Марк:

— Джо! Ну что ты, в самом деле? Тебе же сказали, парень отбил себе башку! Какие там нервы? Там же нет ничего!

— Допиздишься ты у меня, блондинчик! — недобро прищурившись, покачал головой Гюнтер.

— Так, ладно… Разбираться будем потом! — хлопнул себя по бедру Джо, — Надо собираться да выдвигаться поскорее. А то, боюсь я, Джек совсем сомлеет.

Гюнтер вдруг вспомнил:

«Точно! Марк же кричал, что Джека подстрелили!».

— Джо… Погоди! Давай я Джека сначала посмотрю…

Как не хотел Гюнтер открывать свои способности, но он отчетливо понял, что если вдруг с Джеком сейчас случится что-нибудь серьезное, а потом вскроются его «скилы», то отношение десятка к нему может стать самым негативным. Особенно у Айвена, приятеля Литл Джека.

— То есть… Что значит — посмотрю? — опешил Пулавски.

— Как люди повоевавшие, и ты, Джо, и вон — Брюс, должны понимать, что при огнестрельных ранениях велика вероятность возникновения гангрены.