Цена доверия - Renat Sakhib

откладывает перо медленно, тем движением, которое Джарггал за годы службы с ним научился читать как знак: комендант сейчас слушает всем своим вниманием, и цена ошибки в следующих словах будет для Джарггала очень высокой.

— Ты… взял деньги? — наконец проговаривает свой вопрос Ерден, который пугает его самого больше, нежели кхандца, сидящего рядом.

— Нет, конечно, нойон, — Джарггал качает головой. — Сумма между нами была до колик смешная для риска. Я отказался и забыл уже через неделю про него. Да и коменданту той заставы не стал докладываться, потому что докладывать то было по сути нечего, ведь предложение — не преступление.

— А теперь? Почему ты мне об этом рассказываешь сейчас, Джарггал?

— А теперь я смотрю на почерк печатника, которым оформлен груз Дома Ксеррата, расположенный в карантинной зоне нашей заставы, уже другими глазами, нойон, — говорит Джарггал, — и вижу ту же самую печать, что была на другом грузе, в отношении которого мне предлагали мзду. Но может я ошибаюсь. Три года, при лампе да по памяти — вовсе не означает, что я готов поклясться на бумаге. Но похоже, нойон, слишком похоже, чтобы промолчать снова перед вами.

В комнате повисает тишина — не долгая, но достаточная, чтобы Джарггал успел подумать, что вот сейчас, наверное, всё и решится: поверит ли ему Ерден или решит, что старший досмотрщик три года хранил связь с людьми, которые причастны к прибывшему на заставу имперскому каравану, и просто выбрал удобный момент, чтобы выглядеть полезным в его глазах, а не виноватым.

Ерден молчит дольше, чем требуется для ответа. Смотрит на Джарггала так, как смотрел бы на очередную грамоту с неясной печатью — пытаясь прочесть не слова, а то, что за ними.

Он думает об Айдыне — не может не думать, ведь в такие моменты память как будто бы нарочно всегда возвращает его снова и снова туда, к тому же камню весов, к тому же голосу, что говорил «свои люди, знаю двадцать лет». Джарггал сейчас не просит поверить слову вместо весов, наоборот, он предоставил Ердену то, что как раз можно взвесить: имя конторы, три года давности, отказ от взятки, а не согласие. Это не то же самое. Но старое, въевшееся от поступка Айдына чувство не спрашивает разрешения на то, чтобы напомнить о себе.

— Почему сейчас, — говорит Ерден наконец, — а не когда мы только сели за бумаги?

— Потому что тогда я не был уверен, — отвечает Джарггал сразу и прямо, без попытки смягчить или что-то придумать. — И потому что знал: как только скажу, ты станешь на меня смотреть так, как смотришь сейчас. Проще было бы промолчать вовсе, Ерден-нойон. Три года — срок достаточный, чтобы никто не связал одно с другим, если б я захотел, да и сама ситуация произошла на другой заставе, когда я подчинялся другому коменданту. Я сказал вам об этом, потому что посчитал, что эта находка важнее моего удобства или того, что вы подумаете обо мне, а не потому что рассчитывал на благодарность.

Ерден снова долго ничего не отвечает, вертя в руках перо, которое так и не опустил в чернильницу. Наконец кладёт его на стол.

— Это не доказательство, — говорит он. — Совпадение почерка по памяти трёхлетней давности не ляжет в отчёт вышестоящему начальству. Но это всего-навсего направление, хотя оно возможно сейчас даже нужнее нам, чем полная уверенность.

— То есть веришь, — удовлетворенно хмыкает Джарггал, без интонации вопроса, а с осторожной и даже непривычной для него констатацией факта.

— Джарггал, я верю, что ты сказал мне правду про того приказчика, — отвечает Ерден ровно. — Но вовсе не потому что доверяю тебе сегодня больше, чем вчера. Поскольку то, что ты рассказал мне, работает в большей степени против тебя самого, а не за тебя, поэтому мне отчётливо ясно, что ты мог бы спокойно промолчать — в сложившейся ситуации это для тебя было бы безопаснее и выгоднее, чем сообщать мне. Но тем не менее ты рассказал, поделился со мной. За годы своей службы я как никогда уяснил, что люди очень редко могут (и хотят) выбрать более трудный и сложный путь без веской на то причины.

После сказанного Ерденом, оба недолго молчат, переваривая слова. Это далеко не то же самое, что «верю тебе» — оба это отчётливо понимают. Но старший досмотрщик Джарггал, вопреки ожиданию, вовсе не выглядит задетым — скорее, наоборот, впервые за вечер кхандец будто бы расслабляет скованные раньше тяжким грузом плечи, будто именно такого, честного, взвешенного и прямого ответа он и ждал от коменданта, который буквально всё в этой жизни меряет весами, а не словами.

— Тогда, нойон, работаем дальше, — говорит Джарггал, придвигая к себе следующий лист караванного маршрута. — Если этот Нуршат — или как его теперь там звать — снова взялся за старое, то где-то именно в этих бумагах должен быть ещё один заметный след его руки. Приказчики такого уровня не меняют манеру письма, даже пряча её за именем гильдии покрупнее.

Ерден кивает, вновь берётся за перо, но замечает — впервые за вечер — что смотрит на Джарггала уже не совсем так, как час назад. Нет, конечно и речи нет о полном доверии этому хитрому кхандцу, но и от прежнего абсолютного недоверия не осталось и следа, хотя последние пятнадцать лет именно собственное чувство недоверия служило Ердену единственной защитой.

Глава 11

Стук в дверь раздаётся именно в тот момент, когда Джарггал разворачивает перед Ерденом ещё один маршрутный лист, и оба одновременно поднимают взгляд с одинаковым выражением людей, которых оторвали от единственного, что имеет значение этим вечером.

— Ерден-нойон, — в дверях стоит Толеу, смотритель конюшен, с масляным фонарём в одной руке и явным нежеланием мешать — по крайней мере, судя по тому, как он мнётся на пороге, не решаясь войти дальше приоткрытой двери. — Простите, что в такой час. Дело не терпит до утра.

— Говори, — отвечает Ерден, не отрываясь от листа с датами.

— Фураж, — говорит Толеу. — Охрана каравана привела не только тридцать четыре телеги, но и запасных лошадей — почти полсотни голов сверх тех, что тянут телеги. Я посчитал заново: то, что заготовлено на зиму для