Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

— Эти крысы из трущоб поддержат любого бандита, лишь бы не платить законную подать. Необходимо жестоко проучить их! Задушить бунт в зародыше!

Эрвин помолчал, несколькими штрихами докончил рисунок.

— Возможно, и необходимо, но…

Встрепенулся и вперил в Борна соколиный взгляд:

— Но почему вы пришли с этим ко мне?

— В ваших руках военная сила, милорд.

— Верно. Однако мы с вами договорились, господин Борн. Вы обещали один миллион сборов в год — и никаких проблем. Никаких проблем, господин Борн! Неужели эти два простых слова допускают разночтения?

— Милорд, города откажутся платить, если позволить восставшим крестьянам…

— Господин Борн, к вашему сведению, я люблю крестьян. Это честные простые работящие люди, не причинившие мне никакого зла. Вы говорите, что я должен взять батальон кайров, пойти и убить восемь тысяч крестьян? Зарубить мечами, растоптать конями, отдать воронам окровавленные трупы? Если придется это сделать, я очень расстроюсь. А я не люблю расстраиваться. Я рожден для радости, господин Борн! Когда я расстроен — это, тьма сожри, проблема! Вы же обещали — никаких проблем. Вы солгали мне!

Министр налогов покраснел и опустил плечи.

— Вы совершенно правы, милорд… Я приношу извинения, милорд… Но как прикажете поступить?

— Устранить эту крохотную неприятность без моей помощи! Договаривайтесь с городскими властями, убеждайте, взывайте к совести, подключайте полицию. Привезите чертовым бунтарям герцога Лабелина, раз уж они мечтают его видеть. Да что угодно делайте — но не отвлекайте меня! Сестра творит красоту, и я хочу любоваться этим!

— Ах, красота — это ффсе в нашшей суетной жизни! — вставил министр двора. — Што жизнь без красоты?.. Одно мучение!..

А леди Аланис тихо хлопнула в ладоши, обратив к себе Дрейфуса Борна:

— За беспокойство, причиненное лорду-канцлеру, на вас налагается штраф. Сбор налогов в феврале, марте и апреле должен вырасти на десять процентов. Как этого добиться — ваша забота, господин Борн.

— Но, миледи…

— Прекрасная мысль, — с ухмылкой кивнул Эрвин. — Лишние десять тысяч в месяц очень пригодятся государственной казне. А вас научат впредь держать свое слово.

— Но, милорд… — Борн осекся, напоровшись на острые взгляды агатовцев. — Гм… Да, милорд. Разрешите идти?

— Ступайте… Кузен, будь добр, проконтролируй получение казной повышенного сбора.

— Так точно, кузен.

Когда казначей и министр ушли, кайр Джемис сказал:

— Милорд, позвольте говорить при леди Аланис.

— Прошу.

— Ваша леди-сестра свидетель: положение путевских крестьян плачевно. Мы проезжали не одну деревню, люди всюду доведены до отчаяния. Сходная ситуация и в небольших городах Короны. Повышение налогов лишь озлобит их. Вот если ослабить давление…

— Джемис, мой наивный Джемис! Я давлю не на крестьян, а на налоговую службу. Они крадут добрую треть того, что собирают. А теперь украдут меньше — хорошо, не правда ли?

— Да и какое нам дело до бедняков?.. — изящно взмахнула рукой леди Аланис. — На то и нужны собачонки, вроде Борна, чтобы заниматься мужиками. Иона, дорогая, прошу тебя: продолжай!..

Иона хлопнула веками:

— Прости?..

Ей потребовалось время, чтобы понять: и брат, и Аланис, и министр двора уже выкинули бунт из головы. Все жаждут заняться интерьером и ждут от нее новых идей. Она откашлялась, потерла виски, силясь сосредоточиться. Почему-то крестьяне никак не шли из памяти…

— Кх-кх… простите, я очень рассеянна сегодня… Да… Нужно заменить ковровую дорожку… Нет, что я говорю!.. Убрать вовсе, она слишком тяжела, без нее станет больше воздуха.

— О, да, миледи! Я ушше вижу это! Изящество и краткость, конешшно!

• • •

Ковровая дорожка важнее крестьянского восстания. Мудрость ли это?.. Зрелость?..

Или поступок капризного эгоистичного ребенка? Ребенка всеми любимого, потому уверенного, что все ему простится? Ионе ли не знать: в детстве она сама была такою!.. Боги, что же происходит с Эрвином?!

Не имея возможности задать вопрос богам, Иона говорила с теми, с кем могла. Чтобы не пошатнуть авторитет брата, она ничего не подвергала сомнению, ни о чем не спорила, лишь осторожно спрашивала мнения: во всем ли Эрвин прав, или что-то можно сделать лучше?

Матушка отвечала:

— Твой брат слишком много пережил. Дай ему найти отдохновение в творчестве! Радуйся тому, что Эрвин стал не только великим стратегом, но и покровителем искусств. Вторые не меньше первых нужны человечеству!

Аланис говорила:

— О чем ты, дорогая? Эрвин делает все как надо! Он отличный правитель — по правде, даже не ждала от него. Лишь немногим уступает моему покойному отцу. Правда, лорд Айден был жестче, но дай срок — Эрвин разовьет это в себе.

Кузен Роберт флегматично кивал: «Ага, бывает». Иона, чутко распознающая оттенки, не находила в данном «бывает» ни ноты осуждения.

Кайр Джемис, в отличие от прочих, хоть немного медлил с ответом.

— Да, миледи, на первый взгляд, вы правы. Положение крестьян плачевно, а повышение налога сделает его совсем отчаянным. Но, миледи… Я начал верить вашему брату, когда он был один, болен и обречен. С тех пор он часто принимал неоднозначные решения, и я позволял себе спорить с ним. Теперь в этом раскаиваюсь. Путь лорда Эрвина неуклонно шел вверх, победа за победой. Время доказало правильность его решений. Не вижу причин сомневаться в нем теперь, когда он — правитель Империи.

Лишь один человек сказал:

— Я понимаю вас, миледи.

Его звали отец Давид.

Он был непримечательным священником какой-то церкви, пока случай не свел его с леди Аланис. Обычно откровенная с Ионой, Аланис темнила на счет Давида, не выдавала обстоятельств знакомства. Однако было ясно: она полностью доверяет священнику. Это служило отменной рекомендацией: герцогиня Альмера полностью доверяет кому-либо, а тем более — низкородному!..

Эрвин же так представил сестре отца Давида:

— Иона, этот человек — воплощение нашей с тобою детской мечты. Веришь: он — брат тайного монашеского ордена! Проник в расположение моей армии и успешно втерся ко мне в доверие, чтобы выполнить ужасно секретную миссию. Я не смог вытянуть из него ни слова правды, но подозреваю: отец Давид и его орден заняты спасением мира.

Ирония и тон Эрвина говорили, что он уважает Давида как очень умного человека. Что снова-таки было исключительным случаем: считанных людей Эрвин признавал ровней себе по уму.

Иона полюбила беседовать с отцом Давидом: он излучал покой и уверенность, которых теперь так не хватало. Она расспрашивала — уж конечно! — о тайном ордене,