Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

— Хм… Ну… — пошатнулся Салем.

Зуб дожал:

— А потом уж, когда ее величество с этим согласится, прицепи довеском, как вагон за тягачом: у нас, мол, весь посевной запас отняли. Если не засеем поля, не с чего будет платить законный оброк. Так не поможете ли, ваше величество, ради общего блага? И еще, не спишете ли с нас вину за убийства сборщиков? Они ведь гребли налог сверх меры — то бишь, против закона…

— Ладно, — сказал вождь. — Есть правда в твоих словах. Но не мне одному решать. Соберу на вече всех сотников, спрошу их мнения.

— Собери, конечно! Но позволь на этом вече и мне слово сказать, и самым видным из моих горожан. А потом пускай писарь запишет, и будет наша цель изложена на бумаге — честь по чести.

Салем объявил собрание. Но перед тем подозвал Джоакина с Бродягой:

— Скажите мне, братья: в чем подвох?

Бродяга ответил:

— По-моему, нету подвоха. Зуб дело говорит. Просто он ловкий и ушлый, а ты — простая душа. Вы с ним сделаны из разного теста, потому не по нраву друг другу.

И снова показалось Джоакину, что где-то он уже встречал пивовара — голос пускай мельком, но знаком. И еще походка такая: припадает на правую ногу. Вот же что самое странное: отродясь не было у Джо хромых знакомых! Но что-то все же связано с хромотой — какое-то смутное воспоминаньице…

— А ты что скажешь, Трехпалый?

— Не помню, хоть убей…

— Чего не помнишь?

— Прости, о своем задумался.

— Про зубову идею что скажешь?

— Скажу…

Вдруг возникла в его мыслях Аланис Альмера. Вот она бы точно знала, что думать про налог и про зубного лекаря, и про то, как говорить с императрицей. Тьма ее сожри!

— Черт, ничего не скажу. И хочу посоветовать, да не знаю. Пусть решает вече.

Из ста двадцати сотников сто восемь отдали голоса за предложение Зуба. Он сказал речь — ту же, что Салему, только ярче и острее. Треть встала на его сторону. Красивыми словами дополнил писарь — еще четверть. Оставшихся Зуб добил такими словами:

— Подумайте, друзья: если вас просто накормят и помилуют, то останетесь живыми, но нищими. Если же выйдет по-моему, если уровняют и ограничат налог — каждый год вы будете иметь с этого прибыль! С каждого урожая оставите себе лишнюю часть! И детям вашим, и внукам, и правнукам жить станет легче. Подумайте о них!

Утром Зуб взял дюжину помощников из горожан Лоувилля и ускакал. А спустя несколько дней навстречу путевцам из Ниара вышла колонна — четыре тысячи человек. Были пешие и конные, были телеги с продовольствием, были отставные солдаты в кольчугах и городские ополченцы с арбалетами. Весь Ниар поддержал новую цель восстания. Даже чиновники и богатеи пожертвовали денег — всех согрела мысль о снижении налога. Среди новобранцев не было только женщин и детей. Они остались по домам, а в поход выступили одни мужчины, готовые рисковать и сражаться.

— Мы за честный налог! — говорил каждый, кого ни спроси.

— Слава владычице — и честный налог!

— Честный налог! По божеской правде!..

Какая-то незримая сила сшивала этих людей воедино, делала похожими друг на друга. Не дисциплина, не порядок — в этом смысле крестьяне Салема стояли на голову выше. Но единый образ мысли, одинаковые чувства, равное содержание душ.

— Ради наших детей — да будет честный налог!

• • •

Это было очень нелегко, но Джоакин поймал-таки Зуба в одиночестве — никому не раздающего приказов, никого не вдохновляющего новой речью. Зуб умывался снегом на рассвете, а Джо подошел, прижимая к щеке кулак, и сказал:

— Помоги мне, лекарь.

— Как — помочь?

— Тебе виднее. Возьми свои чертовы инструменты и сделай, что полагается. Зуб у меня болит.

— У тебя?

— Угу.

— Болит?

— Ужасно. Ночью спать не дал.

— Который зуб?

— Этот.

Джо раскрыл рот, ощерил губу, как злобный пес, и ковырнул большим пальцем левый верхний зуб в глубине. Тут же дернулся от боли.

— Вот гадюка…

Лекарь утер лицо рукавом, внимательно так поглядел на Джо: не в рот, а в глаза.

— Знаешь, приятель… Ты говоришь, что не из благородных, но я вот смотрю на тебя… Зубы у тебя белехоньки — поди, не отбросами питался. Кинжал на поясе — искровый, речь — красивая, ясная. В седле держишься знатно, даже сквайра при себе имеешь, и тот — тоже на коне… И вот я думаю: что делать лорденышу среди крестьянской ватаги?

— М-ммм… — простонал Джо. — Сначала помоги, а потом рассуждай. Болит — мочи нет!

— Нет, дружище, прости. Если бы у капрала Билли или сержанта Доджа, или Бродяги, или даже Салема разболелся зуб — я бы со всей душою. Приложил травку от боли, спилил бы гниль, замазал растворчиком, надел короночку, а если пришлось бы, то и новый зуб поставил… Но тебе, лорденыш, я не верю. Поищи другого лекаря.

Глава 13. Северная птица

Фаунтерра

Снежинки танцевали в воздухе…

Иона всегда питала презрение к банальным фразам. Банальности отвратительно грубы и ничего не выражают, кроме дешевого желания порисоваться. Как именно танцуют снежинки? Кружатся ли хороводом веселой метелицы, а ты скачешь им навстречу на горячем коне, и мороз так сплавляется с жаром, что не различить их уже друг от друга, и чувствуешь одно — жизнь? Вальсируют ли нежно и до того бесшумно, что душа замирает в груди, и ты боишься скрипучим шагом либо неуклюжей мыслью разбить хрусталь тишины? Несутся ли к земле сквозь ночь, безвольно мечась, с унывным присвистом — звуком северной смерти?.. Да и где, чем кончается их полет? Сила банальности велит автору уложить их в белую перину зимы либо на волосы любимого, или на лица воинов, павших в бою, или — по контрасту — на лепестки цветов…

Снежинки ложатся на совершенно неподходящую для описаний местность: пустырь за кварталом медников. Груды мусора, нищенские хибары, чей-то сарайчик, чей-то огородик, собачья конура. Цепной пес, безудержно, до хрипа лающий на людей. А людей много — невзрачных и суетливых, с вилами, лопатами, топорами. Рубят и бросают в телеги смерзшийся