Кукла на троне - Роман Евгеньевич Суржиков

— Благодарю вас.

Лорд-канцлер говорит:

— Ваше величество, я назначаю похороны на четверг. Трех дней будет достаточно, чтобы подготовиться.

— Нет, милорд. Я не позволяю.

Он удивленно поднимает брови, и Мире приходится повторить:

— Я запрещаю хоронить Адриана до тех пор, пока не завершится следствие. Смерть императора должна быть расследована.

— Ваше величество, но вы сами могли убедиться: владыка умер от удара кинжалом в сердце. Дюжина непредвзятых свидетелей из альмерских крестьян подтвердят, что шут Менсон нанес этот удар. Известен и убийца, и способ смерти. Знакомый вам Итан Гледис Норма контролировал поиски от лица имперского секретариата, он передаст вам все протоколы, едва вернется в Фаунтерру. О каком расследовании может идти речь?

— Мост рухнул именно в тот час, когда по нему проезжал владыка. А шут Менсон заколол человека, которого любил пуще жизни. Пока не получу объяснения этим фактам, расследование будет продолжаться.

Лорд-канцлер колеблется, думает возразить. Но почему-то уступает:

— Да, ваше величество. Как прикажете.

С нежданной, необузданной силой накатывает злость. Мира шипит в лицо Ориджину:

— Что вы делаете здесь, милорд? Пришли поглумиться над мертвым врагом? Чего стоит ваша скорбная мина, если внутри вы поете от радости?! Имейте хоть каплю достоинства — радуйтесь вдали от меня!

Лорд-канцлер отвечает не сразу, с каким-то колебанием:

— Я здесь не ради него, а ради вас.

Он протягивает Мире конверт.

• • •

Хозяйка гостиного двора «Дом с плющом» сползла по лестнице в общий зал. Там царила пустота и холод: камин зажгут только вечером, в людный час. А сейчас — утро, будь оно проклято.

Хозяйка прошла между столов, ведя пальцами по столешницам, чувствуя, как растет в душе привычное, ежедневное омерзение. Столы темнели пятнами — и старыми, и свежими. Марта вчера не вытерла их, хотя должна была. В дальнем углу смердело кислятиной — кажется, там кого-то вывернуло. Или Марта пролила дешевое пиво — его запах не особо отличается от блевотины. К одному столу присохли огарки вчерашних свечей. Какой тьмы лепить их к столешнице? Какой тьмы Марта дала одним гостям целых четыре свечи? Одна свечка на двух человек — неужели сложно запомнить?..

Утро — чудовищное время суток. Тело не видит ни единой причины просыпаться, вылезать из постели. Нет в жизни того, ради чего стоило бы. Каждое утро хозяйка продирает веки, вытаскивает себя из-под одеял, волочит вниз по лестнице, в зал с заплеванными столами и смрадом кислятины… Здесь холод и отвращение разрывают пелену сна. Презрение к собственной жизни бодрит лучше, чем любое умывание.

Хозяйка зашла за стойку, сняла с крючка и накинула на плечи свою знаменитую шубу. Она — из меха чернобурки. Местные пьянчуги считают, что шуба выглядит очень царственно. Они даже притихают, увидев чернобурку на плечах хозяйки… Шубе двадцать лет, она едена молью, стирана, подрана, подпалена. С тем же успехом хозяйка могла носить на плечах несвежий собачий труп. Она укуталась в мех, и гадливость сдула остатки дремоты. Достала из-под стойки нюхательный табак, растерла щепотку меж пальцев, затянулась. Утро…

На стойке хозяйка увидела передник и пыльные, в разводах, стаканы. Марта не протерла их вечером, только помыла — точнее, смочила наспех. Вот и кадка с водой: за ночь грязь осела на дно, а засаленная губка на плаву показывает спину, как тюлень.

— Марта, — с тоскливой злобой буркнула хозяйка.

В прежние годы дочь была тем мотивом, что заставлял хозяйку вставать по утрам. Полсотни эфесов стоит обучение в дешевом пансионе, двести-триста — в терпимом. Нужно откладывать два золотых в месяц, и за десять лет соберется достаточная сумма… Просыпайся, сползай вниз, протирай стаканы, наливай пойло, пинай лентяйку-повариху, торгуйся на базарах, грызись с постояльцами, развлекай пьянчуг, экономь дрова и свечи, носи дохлую чернобурку — неделю за неделей, год за годом — и складывай монеты в сундучок в подвале. Когда-нибудь придет время, и…

Теперь сундучок служил не целью, а только частью ежедневной рутины. Хозяйка и сама уже не помнила, когда перестала верить. В то, что хоть когда-нибудь сможет скопить двести эфесов. В то, что двести золотых или тысяча, или все богатства Фаунтерры смогут переделать дочку.

Хозяйка взяла со стойки стакан и передник, принялась протирать один другим. Пить с утра нельзя: от этого снова потянет в сон, к тому же, не хочется радовать Хенка. Старый осел приповадился являться каждое утро, пропускать стакан самого мерзкого вина, жрать глазами хозяйку и петь соловьем о старых добрых временах. Приходил спозаранку, чтобы застать ее одну, и все говорил про «встарь», уверенный, что это доставит ей удовольствие. Ухажер выискался.

— Никакого вина с утра, — сказала себе хозяйка.

Нашла кувшин с черной бурдой, которая вчера являлась чаем, налила в чашку. Выпила. Желчная горечь, зато бодрит. И можно вообразить себе, будто это — кофе. Когда-то хозяйка развлекалась такими глупостями…

В дверь постучали. Рано он приперся сегодня. Послать к чертям?.. Или вылить на голову чайную бурду, а тогда уж послать?..

Снова раздался стук, и она крикнула:

— Входи уже, олух старый!

Дверь открылась. Вошел отнюдь не Хенк. До такой степени не Хенк, что хозяйке захотелось протереть глаза. На пороге возник высоченный парень в гвардейском шлеме и синем плаще, отороченном мехом, под плащом была пластинчатая броня. На поясе парня висели два клинка; короткий, судя по рукояти, — искровый. Воин пригнулся, чтобы миновать притолоку. Следом вошел еще один.

— Господа, простите, — сказала хозяйка, — кухня еще не работает, а моя выпивка вряд ли вас удовлетворит.

— Мне по вкусу очень разная выпивка, — ответил девичий голос, — но я здесь не ради нее.

Воины расступились, давая проход барышне. Большеглазая, белокожая, одновременно холеная и измученная.

— А я тебя помню, — сказала хозяйка.

И тут лицо гостьи, когда-то прежде виденное, сопоставилось в уме с другим лицом — со страниц «Голоса Короны». Хозяйка моргнула:

— Простите, ва…

Гостья вскинула руку, прервав извинения. Один из воинов запер дверь, а девушка подошла ближе.

— Леди Лейла, я хочу с вами поговорить.

— О чем?..

Хозяйка спросила — и тут же озлилась на себя за бестактность. Следом пришла злость на гостью: зачем она явилась? Что ей делать в этой дыре?!

— Что вы пьете? — спросила гостья.

— Премерзкую дрянь, — ответила хозяйка.

— Позвольте попробовать.

— Вам?..

— Мне.

Хозяйка налила девице полстакана бурды. Та выпила, не скривившись.

— Я думала, оно крепче.