Курс 1. Декабрь - Гарри Фокс

Я развернул. Внутри лежал амулет на кожаном шнурке — простой, но удивительно красивый, с голубым камнем в центре. Камень был не огранён, но в нём чувствовалась сила — он чуть светился, когда я брал его в руки, и от него исходило тонкое, едва уловимое тепло.

— Это защитный амулет, — объяснила Катя, и в её голосе появились лекторские нотки, но мягкие, не такие, как на занятиях. — Я сама сделала. Камень — лунный опал. Он оберегает от тёмной магии, от сглаза, от дурных влияний. И ещё… — она чуть замялась, и румянец на её щеках стал ярче, — я вложила в него частичку себя. Чтобы ты чувствовал, что я рядом. Даже когда далеко.

Я надел амулет на шею. Камень приятно холодил кожу, и я действительно почувствовал что-то — волну тепла, спокойствия, уверенности. Будто она действительно была рядом, положила руку мне на плечо и сказала: «Всё будет хорошо».

— Спасибо, Кать, — сказал я, глядя ей в глаза. Голос почему-то сел, пришлось откашляться. — Я буду носить. Всегда. Честно.

Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы — не горькие, а светлые, как роса на утренних цветах.

— Снимай иногда. А то… Роб, пиши мне, — прошептала она. — Каждый день. Хотя бы пару слов. Чтобы я знала, что ты жив и не вляпался.

— Обязательно, — пообещал я. — И ты пиши. Как ты тут, чем занимаешься, не взорвала ли библиотеку без меня.

— Библиотеку не взорву, — фыркнула она. — А вот без тебя тут будет… скучно.

Я придвинулся к Кате и обнял. Крепко, по-настоящему, как обнимаются люди, которые не знают, когда увидятся снова, и хотят запомнить это ощущение — тепло, близость, биение сердец. Я чувствовал, как бьётся её сердце — часто-часто, как у пойманной птички, как дрожат её плечи, как пахнут её волосы — тем самым цветочным ароматом, который я запомнил навсегда, смесью ромашки, липы и чего-то ещё, только её.

— Береги себя, — шепнула она мне в плечо.

— И ты.

Я отстранился, посмотрел на неё в последний раз в этом году. Такая маленькая и хрупкая, но на самом деле — сильная, как сталь. Улыбалась, но глаза были влажными.

Я вышел в коридор и долго стоял, прислонившись к стене. В груди было тепло и немного грустно. Амулет на шее грел, напоминая, что я не один.

* * *

Вечером мы собрались в моей комнате. Я, Громир и Зигги. Сидели, пили чай (Громир умудрился добавить в свой что-то покрепче из заначки, но мы сделали вид, что не заметили), болтали о будущем.

Комната наша, обычно заваленная вещами и напоминавшая поле боя после артобстрела(даже Оливия уже еле сдерживалась от нашей свинячий жизни), сейчас выглядела почти пустой. Мои сумки стояли у двери, аккуратно собранные, готовые к завтрашней поездке. Громир уже всё собрал, но его вещи лежали небрежными стопками — он оставался, так что особо не парился. Зигги тоже был почти готов, но его рюкзак, раскрытый на кровати, напоминал скорее склад алхимических реактивов, чем дорожную сумку: оттуда торчали пробирки, колбочки, какие-то мешочки с порошками и даже, кажется, одна дохлая мышь (я решил не уточнять).

— Ну, — начал Зигги в очередной раз, поправляя очки, которые, как всегда, норовили съехать на нос, — я завтра к Тане еду. Познакомлюсь с её семьёй. Представляете? Родители, братья, сёстры, бабушки, дедушки, тёти, дяди, кошки, собаки, хомяки — всё как полагается. И все будут на меня смотреть. И оценивать. И задавать вопросы.

— А если не понравишься? — спросил Громир, с хрустом откусывая печенье. Крошки полетели во все стороны, но мы уже привыкли.

— Тогда буду убегать, — с абсолютно серьёзным лицом ответил Зигги, и мы заржали так, что, кажется, стены задрожали, а с полки упала книга.

— А если они тебя поймают? — не унимался Громир, утирая выступившие слёзы. — У них там, наверное, свои методы поимки зятьёв.

— Буду отбиваться алхимией, — Зигги похлопал по своему рюкзаку, и оттуда что-то угрожающе зашипело. — У меня с собой несколько взрывоопасных смесей. Если что — рвану так, что все разбегутся.

— Главное, не взорви невесту, — хмыкнул я, подливая себе чай.

— Невесту не трону, — Зигги прижал руку к сердцу с пафосом, достойным столичного актёра. — Она святое. А вот её братцев, если они слишком рьяно будут допрашивать о моих намерениях, можно и припугнуть.

— А ты, Громир? Не передумал? — спросил я, поворачиваясь к другу.

Громир вздохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок. На его лице было написано такое блаженство, такое умиротворение, что даже спрашивать не стоило — и так всё понятно.

— Остаюсь здесь, — сказал он мечтательно, и голос его звучал так, будто он говорил о прекраснейшей из женщин. — С Оливией. Будем гулять по ночной академии, пить чай, смотреть на снег… Ну, ты понял.

— Смотрите, чтобы вас не спалили, — предупредил Зигги, поправляя очки. — Дежурные ходят, ищейки у них чуткие. А если поймают — неприятностей не оберёшься.

— Не спалят, — уверенно ответил Громир. — Я всё продумал. У меня план.

— План? — удивился я, приподнимая бровь. — У тебя есть план? С каких это пор?

— А что такого? — обиделся он. — Я тоже могу планировать. Я даже схему нарисовал.

Он полез в карман своих необъятных штанов и вытащил смятый, измятый листок, на котором корявым, но старательным почерком было нарисовано что-то, отдалённо напоминающее карту академии. Красными крестиками, синими кружочками и зелёными треугольниками были помечены какие-то точки, стрелочками указаны направления, а в углу даже имелась легенда, которую, впрочем, мог расшифровать только сам Громир.

— Это что? — спросил Зигги, вглядываясь в художество и чуть не уткнулся носом в листок.

— Маршруты патрулей, — гордо ответил Громир, расправляя листок на столе. — Красным — где ходят самые строгие. Синим — где можно спрятаться, если что. Зелёным — безопасные зоны. Я три недели следил. Три недели, мужики! Записывал, зарисовывал, изучал.

Мы с Зигги переглянулись и расхохотались. Громир, который обычно думает только о мясе и арбалетах, который три недели следил за дежурными, выслеживал маршруты, рисовал карты — и всё ради того, чтобы целоваться со служанкой в укромных уголках академии. Это было нечто. Это было прекрасно.

— Громир, —