Королевская кровь 14. Часть 1 - Ирина Владимировна Котова

Однако стоило ремонтным бригадам наладить подачу электричества и воды, а окрестным магазинам потихоньку заработать — пусть с ограниченным набором продуктов — и Люджина снова потускнела и замкнулась. Нет, они пару раз в неделю навещали бабушку и старичков, привозили продукты, но дальше все только усугублялось. Она будто замораживалась день за днем.

Так усугублялось, что через несколько недель, уже после того, как они съездили в имение в Рыбацком, ему в голову пришла простая по своей ясности мысль — может, ее состояние связано не только с пережитым? Может, она просто больше не хочет быть с ним, с Игорем? Была любовь и ушла, и осталось крепкое товарищество, верность, поддержка, но любви больше нет, и потому и тепла нет, и от его прикосновений не загорается она?

Мысль застала Стрелковского, когда Люджина уже заснула, и он лежал некоторое время на боку, глядя на ее лицо — из-за живота она теперь всегда спала на боку. Любовь ее он воспринимал как что-то незыблемое, что-то, что не может пошатнуться, что грело и связывало их обоих. Он этой любви не заслужил — но сейчас, когда показалось, что лишился ее, ему стало так пусто, словно он снова только что пришел в Храм Всех Богов, не зная, что делать со своей жизнью дальше.

Как взрослый человек он должен был спросить ее об этом. Как человек, которому эта бесконечно верная, отважная, основательная, сильная женщина стала дорога, он не хотел этого, потому что не хотел услышать ответ.

И вспомнились ему слова шамана Тайкахе «Отпусти». Про это ли старик говорил? Имеет ли он, Игорь, право удерживать ее рядом просто потому, что она обещала быть с ним? Понятно, что даже если случившееся у хутора перепрошило ее эмоциональную сферу и она поняла… или не поняла еще, что не любит его больше, что любовь эта была восхищением перед образом в голове, а не чувством к живому человеку — то она все равно останется с ним, потому что Люджина верна не только людям, но и своему слову.

А еще Игорь осознал, что все это время только брал от нее. И она была так щедра, что делилась без остатка — своей поддержкой, принятием, своим телом. Что давал ей он?

Он взял ее за руку в темноте и закрыл глаза. Одним было остаться не так страшно, как остаться без нее — женщины, которая стала другом, товарищем, которая стала уже настолько родной и близкой, что расстаться с ней казалось невозможным.

— Мы с тобой идем на эти выходные на море, Люджина, — сказал он с утра, когда как обычно они рано встали и завтракали за столом. Она замерла, поднося чашку ко рту, словно задумавшись, и только потом подняла на него глаза:

— Разве где-то осталось место, где побережье осталось чистым?

— На Маль-Серене, — проговорил Игорь. — Ты же видела фотографии и видео? Благодаря защите духа океана часть заливов остались несмытыми.

Она будто колебалась. Улыбнулась неуверенно.

— И куда ты меня поведешь?

— Туда же, где мы были в прошлый раз. Заменим плохие воспоминания хорошими.

Он даже дыхание затаил, потому что боялся, что она скажет «нет», но она лишь внимательно посмотрела на него.

— Ребенку полезно побыть на море, — напомнил он. — И тебе тоже. Я буду за тобой ухаживать, а ты вспомнишь, каково это — просто плавать или просто лежать на солнце и ничего не делать.

— Мне кажется, — пробормотала она, — я не могу уже ничего не делать.

— Считайте, что это приказ, капитан, — он встал, подошел к ней, обнял со спины и поцеловал в отрастающие волосы на макушке. И почувствовал, как она улыбнулась.

— Как скажете, шеф.

Эта игра была им обоим привычна и иронична.

Стоило ей ступить на Маль-Серену из городского телепорта, вдохнуть воздух, напоенный ароматом моря, трав и цветов, услышать шум столичной Терлассы, будто совсем не поменявшейся с их прошлого посещения — и лицо ее разгладилось. И даже то, что они несколько раз переезжали через заросшие трещины и полосы разрушенных домов, не заставило ее нахмуриться.

Игорь же вдыхал этот аромат, чистую эманацию любви, разлитую повсюду, вспоминая, как резал он в прошлый раз сердце до слез, и с удивлением ощущал в себе и любовь к Ирине, и печаль, и нежность, и горе, но не выворачивали они его больше наизнанку до нежелания жить. Они словно навсегда поселились в сердце под покровом смирения.

Смирение, да, вот что он ощущал. И большую нежность к женщине, которая сейчас была рядом с ним. Которая так настороженно принимала его ласковость, что он чувствовал себя подонком — так привык к ее силе, что потребности нежничать с ней в нем не появлялось. А сейчас вот появилась. Только ей, похоже, это уже не нужно было.

— Ты снял нам тот же дом, — сказала она с пониманием, когда он провел ее к берегу моря и дому. Люджина посмотрела на дом и повернулась к вечернему морю — пришли они на Маль-Серену сразу после пятничной работы. Действительно, чистому, лазурному, зовущему к себе. Здесь плескались дети, плавали взрослые — не так много, как бывает на морских берегах в туристический сезон, но достаточно.

— Ты бы сама посоветовала это сделать, да? — пробормотал он, составляя чемодан на веранду и вставая рядом с ней.

Люджина усмехнулась и посмотрела на него. В ее синих глазах отражалось море. Отросшие волосы шевелил жаркий ветерок, и Стрелковскому вдруг очень захотелось вновь увидеть ее с длинными.