Лорд, построим мир с нуля? Ну или перестроим! - ИллювиА

Он стал загибать пальцы.

— Обычный дворянин свою землю расширяет через предметы. Дорогие, редкие, на аукционе за них дерут, как за жизнь. Каждый новый кусок — это покупка, золото, очередь, иногда война. Лорд так не делает. Лорд растёт сам.

— Как это — сам? — казначей подался через стол.

— Территория Лорда признана системой иначе. Она может расширяться через его собственные навыки. Через уровень, через ранг. Каждый ранг — новая площадь, новые постройки, новые возможности. Он не покупает землю. Он её получает.

Советник медленно сел. Лампа мигнула.

— То есть он не остановится на гектаре.

— Он вообще не остановится, — сказал разведчик. — Дворянин упирается в деньги. Лорд упирается только в собственный рост. А рост, если ему удача выше крыши, идёт куда быстрее и проще, чем любая покупка.

Казначей откинулся на спинку, потёр лицо.

— Выходит, мы весь день гадали, кто готовит захваты. А на деле просто смотрим, как кто-то штампует лордов. Дешёвых. Пачками.

— Не лордов, — поправил советник. — Дорогу в лорды. Он продаёт не титул, а дверь.

Он взял со стола указку, сломанный кончик которой так и валялся у чернильницы, и постучал по зелёному пятну на карте.

— Если эта дверь открыта для любого с деньгами, через полгода у императора будет не сто новых дворян. Будет сто новых лордов, каждый из которых растёт сам по себе, без его ведома и без его разрешения. И вот тогда малый совет соберётся не по рынку. А по тому, что рынок родил.

Разведчик свернул листы. Казначей поправил воротник. Оба смотрели на карту, где красные жилки границ всё так же пульсировали в такт лампе, только теперь казалось, что пульс участился.

Разведчик не дал ему договорить. Выставил вперёд ладонь, как останавливают телегу.

— Сто, — повторил он. — Вы всё про сто. А в мире их уже полмиллиона. По приблизительным подсчётам. Это тех, кого система признала и кто успел застолбить хотя бы гектар.

Советник замер у карты. Казначей перестал крутить перстень.

— Полмиллиона, — сказал он тупо, как пробуют на язык незнакомую монету. — Откуда?

— Системные реестры открыты. Имперские клерки их не сводят, им некогда. А мои люди свели. Полмиллиона лордов по миру. В одной только нашей империи — несколько сотен. И это не «будет». Это уже есть.

Советник медленно сел. Лампа мигнула, тени на карте качнулись, будто границы сдвинулись разом.

— Значит, мы опоздали, — сказал он. — Пока мы гадали, кто за дверью, дверь уже открыли. И в неё набилось полмиллиона.

— Хуже другое, — разведчик откинулся, потёр переносицу. — Они не остановятся на низших титулах. Лорд — это не барон, который купил пустырь и сидит на нём. Лорд растёт. Каждый день. Сам. А если растёт — рано или поздно перерастает ту границу, за которой ему становится тесно в нижнем дворянстве.

— И идёт за титулом выше, — подхватил казначей. — Это ещё хорошо. Пусть бы грызлись за герб и грамоту, как все. Но это, — он ткнул пальцем в лист, — не про титулы. Это про силу. А сила не спрашивает разрешения.

Советник долго молчал. Потом встал, обошёл стол, встал у карты вплотную. Красные жилки границ дрожали у самого его лица, как вены на шее у человека, который кричит.

— Один лорд — это беспокойство, — сказал он. — Десять — это соперники. Сто — это сословие. А теперь представь: среди них найдётся один. Или не дай бог группа. Которые поймут, что поодиночке они мелкие зубы, а вместе — челюсть.

— Объединятся, — тихо закончил разведчик.

— Объединятся, — кивнул советник. — Не за титулами. За землёй. За нашей землёй. Им не нужно выпрашивать у императора грамоту, если у них есть территория, которая растёт сама. Им не нужен сюзерен, если их сила — от системы, а не от милости.

Он взял указку, ту самую, со сломанным кончиком, и медленно обвёл границы империи. Долго, как будто резал стекло.

— Империя стоит на том, что земля сверху вниз. Император — наместники — дворяне. А эти — снизу. Свой фундамент. Свой рост. И если они срастутся в одну группу, у нас будет не мятеж. У нас будет вторая империя. На наших землях. И возможно даже не одна…

Казначей вытер лоб. В кабинете было холодно, но лоб у него был мокрый.

— Нужен доклад императору, — сказал он. — Не «кто-то продаёт что-то». А так, как ты сейчас. С полумиллионом, с объединением, со второй империей.

Советник бросил указку на стол.

— Нас поднимут на смех, — сказал он. — Скажут: трое в комнате без окон испугались дешёвых кристаллов и нагадали конец империи. Полмиллиона лордов по миру — это не армия. Это толпа одиночек. Империю из них не слепить. Они перегрызутся раньше, чем договорятся.

— А если нет? — спросил разведчик.

Советник не ответил. Стоял и смотрел на карту. Где-то на юге, среди зелёных пятен новых захватов, одно пятно росло быстрее остальных. Или ему это только казалось в дрожащем свете лампы.

— Тогда нам нужен не доклад, — сказал он наконец. — Нам нужен человек, который наймёт этих лордов, пока они не наняли друг друга. Или, — он помедлил, — тот, кто найдёт продавца раньше, чем это сделает император.

— Зачем нам продавец? — не понял казначей.

— Затем, что тот, кто печатает лордов, держит в руках их рост. А значит — и ту империю, которую они могут построить. Если она будет строиться, пусть строится с нашего ведома.

Разведчик медленно кивнул. Казначей зачем-то поправил воротник.

За окном, за несуществующим окном, на карте тихо догорал закат. Красные жилки границ пульсировали в такт лампе, и теперь казалось, что пульс этот бьётся в чьей-то чужой, далёкой, набирающей силу земле.

— Докладывать? — спросил разведчик в третий раз.

Советник налил воды, выпил на этот раз до дна.

— Теперь да. И не как есть. Как оно будет через полгода, если мы не поймём, кто стоит за всей этой ситуацией.

* * *

Интерлюдия 2.

* * *

Остап вышел на поле до зари, как будто боялся, что всё это за ночь растает. Не растаяло. Стояло. Его земля. Его деревня, которой он ещё не придумал названия, потому что боялся сглазить.

Второй ранг пришёл ночью, тихо, как свет в окно. Система не звонила в колокола, не слала глашатаев. Просто утром он открыл статус и увидел: ранг Второй. Площадь выросла. Навыки расправились, как кулак, который разжали. И где-то под сердцем стало горячо, будто ему вернули то, что отняли.

— Задворки, — сказал он вслух. — Вот они, ваши задворки.

Отец, когда выставлял его, так и сказал: