Лорд, построим мир с нуля? Ну или перестроим! - ИллювиА

Теперь он стоял на этой дешёвой земле и смотрел, как она живёт.

Всё здесь давалось проще. Он не сразу понял, в чём разница. У отца было своё имение, системная земля, купленная и выстраданная. Там каждый новый кусок — это переговоры, деньги, грамоты, поклоны. Тут — навык, мана, и постройка встаёт за ночь, как трава после дождя. Пшеница лезла из земли быстрее, чем он успевал вспомнить, когда сеял. Плодовые кусты вдоль ограды налились за неделю, хотя никто их толком не поливал.

Работники тоже были другие. Вернее, те же люди, но на его земле их будто подталкивало в спину. Он не орал на них, не стоял с палкой. Они сами вставали до света, сами шли к полю. Уставали — и усталость сползала с них, как вода с гуся. Потому что территория кормила не только растения. Она кормила всех, кто на ней жил. Навыки полученные классом Лорд и правда были другими.

Ополченцы. Вот на что он смотрел дольше всего. Десяток мужиков, ещё месяц назад не знавших, с какой стороны брать копьё. Теперь они выходили на выгон у южной стены и гоняли друг друга по кругу, пока пот не вставал паром. И главное — результат был виден. Не в циферках, а на глаз. Вчера один из них, сын пекаря, сломал чучело о колено. Позавчера несколько из них держали строй так, что Остап залюбовался.

У отца гвардейцы — опытные, по двадцать лет в железе. Служба, выправка, шрамы. А здесь — ополченцы с деревянными щитами. Но Остап смотрел и понимал: дай этим месяц, и отцовские ветераны будут стоять против них, как старики против молодых псов. Не потому, что ополченцы лучше. Потому что земля Лорда делает с людьми то, чего не делает ни одна купленная земля. Она дает благословение для жителей этих мест в соответствии с навыками Лорда, а правильная подборка навыков делает эти земли еще более процветающими.

Он присел на край колодца, зачерпнул воды. Холодная, чистая, будто из горного ручья, хотя ручья тут отродясь не было. Выпил и усмехнулся.

— Скоро, — сказал он себе. — Скоро превзойду отца.

Слово повисло в утреннем воздухе, как обещание. Он гнал его от себя, но оно возвращалось.

Он вспомнил, как стоял у ворот с узлом, в котором было два сюртука и отцовский старый кинжал, подаренный с таким лицом, будто от него откупались. Вспомнил, как брат, тот самый, с улыбкой, сказал: «Ну, с богом, лорд. Землю не промотай». И как все за спиной молчали.

Тогда он ехал и повторял одно: бесполезный. Бесполезный класс. Бесполезный лорд. Система дала ему что-то, что никому не нужно. А теперь он сидел на этой земле и понимал: ему дали то, за что другие готовы грызть друг друга.

— Выдворили, — сказал он, и голос дрогнул не от горя, а от злости, которую он наконец перестал прятать. — Как бесполезного. Вот увидите, я еще вернусь и покажу вам чего Я стою.

Поле перед ним лежало ровное, зелёное, и у края его уже поднимались первые дома. Деревня, которая была здесь изначально, была обычной и потрепанной. Завтра здесь будет что-то большее. Послезавтра — ещё больше, поселок, город, а когда нибудь возможно и столица его маленького или не очень Королевства.

А потом он вернётся. Не просить, не кланяться. Просто подъедет к отцовским воротам и посмотрит, как там у них с гвардейцами, которые всю жизнь служили за деньги, а не за землю.

— Увидите, — повторил он тихо, уже не себе, а тем, кто остался за сотни вёрст отсюда. — Жду не дождусь, увидеть их лица в тот момент.

Он встал, отряхнул колени и пошёл к ополченцам. Те уже выстроились, ждали. Сын пекаря держал копьё так, будто родился с ним.

— Ну, — сказал Остап, — показывайте, чему вы за прошлую неделю научились.

* * *

Глава 62

Глубоким вечером Димитрий сидел в ратуше и смотрел на отчёт Матвея. Тот лежал на столе, придавленный пустой кружкой, чтобы не свернулся в трубку. Почерк у Матвея был не писарский — буквы стояли вкривь, как люди в очереди, но цифры в конце были выведены старательно, по два раза обведены.

Он прочёл дважды. Потом третий.

Тысяча триста тридцать семь человек. Это без вчерашних. За один день. Триста тридцать семь сверх тысячи, которую он сам себе нагадал с крыльца, — и это было не «около», а точная цифра, от которой в висках начинало звенеть.

Из них тридцать детей.

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Дети. Не строчка в ведомости, не «иждивенцы», не «будущие вассалы». Тридцать человек, которых привели за руку, посадили на нары и оставили ждать, пока взрослые разберутся, куда их девать. Они не будут таскать камень и чертить, где ему лежать. Им нужен забор, который не даст сунуться под телегу, и человек, который объяснит, почему в новом доме нет мамы, а есть барак с печью в углу.

Димитрий открыл глаза.

— Детский сад, — сказал он пустому кабинету. — Школа.

Слова вышли сухие, казённые, как графа в списке первоочередных построек. Но за ними теперь стояли тридцать человек, и это меняло всё. Стройка, повара, жильё — всё это ждало. Дети не ждут. Они растут, падают с нар, жгутся об печь и лезут в чужой инструмент.

Он подтянул лист и перечитал ещё раз. Где разместили детей — отдельной строкой не было. Значит, с родителями. Значит, тридцать маленьких в общей толпе, среди узлов, топоров и тех, кто к вечеру не поделил место. И это тоже надо было решать не когда-нибудь, а до утра.

Он поднялся, прошёлся до окна. За стеклом, в темноте, светились редкие фонари, и под одним из них кто-то стоял с ребёнком на руках — маленький свёрток, белеющий поверх тёмной одежды. Димитрий смотрел, пока они не отошли в темноту.

— Сначала сад, — решил он вслух. — Школа следом.

Потому что сад — это не здание, а присмотр. Место, где тридцать детей не останутся одни, пока их родители держат лопаты. А школа — это уже потом, когда поселение перестанет быть лагерем и начнёт быть городом.

Он сел обратно, придвинул лист и на полях, вкривь, дописал своим почерком: персонал. Сад и школа состоят не из одной маны. В них должны быть