Стрела, монета, искра - Роман Евгеньевич Суржиков

Пастушьих Лугов. Если взобраться на верхушку башни и смотреть на юг, запад или север, то не увидишь ничего, кроме зеленого океана. А посмотришь на восток — увидишь дорогу сквозь океан и далеко, у самого края неба, другую крепость, примерно с зернышко гречки размером. Как же мне не любить свободу?

— А давно ли вы в Фаунтерре?

— С тех самых пор, как мужчины перестали называть меня «прелестное дитя». У меня были пухлые щечки и барашливые кудряшки — так-то. — Бекка подняла ладонь к губам, прерывая саму себя. — Но постойте, коварная леди. Уж не собираетесь ли провернуть ваш давешний финт с расспросами? О, это было хитро! Я говорила все время — и ничегошеньки не узнала от вас!

Мира улыбнулась.

— И что же вы хотите узнать у меня?

— Расскажите о своей подруге!

— О Минерве из Стагфорта?

— Именно!

Северянка опешила. Описать Глорию Нортвуд, глуповатую дочь графини Сибил, за которую Мира выдавала себя — это не вызвало бы сложностей. Но рассказать о Минерве… Если вдуматься, никогда прежде ей не доводилось описывать себя. Стагфортцы знали ее с малых лет, тут и рассказывать нечего, семья Нортвудов и Виттор Шейланд — также; слуги и воины Нортвудов не смели расспрашивать юную леди, а Ориджины и другие заезжие феодалы, которых Мира встречала несколько раз в Клыке Медведя, не интересовались ею. Обыкновенно весь ее рассказ сводился к произнесению имени: Минерва Джемма Алессандра рода Янмэй, леди Стагфорт. Рад знакомству, миледи. Всего доброго, миледи.

— М-м-м… Минерва… знаете, она — северянка.

— То есть холодная, таинственная и благородная до кончиков пальцев? — уточнила Бекка.

Мира растерялась. Она не казалась себе ни таинственной, ни особенно благородной. Чуточка холодна — пожалуй, это есть. Самая малость.

— Ну… вроде того.

— Она красива?

Откуда мне знать, красива ли я? Отец говорил: «Ты — лучшая красавица на свете!» Графиня Сибил говорит: «Прелестное дитя». Кавалеры ничего не говорили, у Миры никогда не было кавалеров.

— Прелестное дитя, — сказала Мира.

Бекка хихикнула.

— А умна?

— Да, — тут же ответила северянка.

— Как умна? — уточнила Бекка. — Как тот, кто прочел две дюжины книг и на все имеет готовый ответ? Или как тот, кто посмотрит вот так на человека — раз, и увидит насквозь? Или как тот, кто в любой ситуации прежде всех найдется, что делать?

Ничегошеньки я не умна! Я даже не знаю, как отвечать на твои вопросы!

— М-м-м… как тот, с кем не скучно говорить.

— Выходит, Минерва похожа на вас?

А это уже опасный поворот беседы! Особенно если учесть, что двое стражников едут всего в десятке шагов позади и наверняка слышат часть разговора.

— Минерва — замкнутая девушка. Она не поехала бы в дальнюю прогулку с малознакомой столичной красоткой.

Бекка хихикнула.

— А где сейчас наша таинственная северянка? Говорят, ваша матушка держит ее пленницей в Клыке Медведя…

— Ничего подобного! Леди Сибил позаботилась о ней, предоставив кров и защиту!

— Что ж, это очень предусмотрительно со стороны вашей матушки. А каковы ее дальнейшие планы на сиротку?

Мира нахмурилась.

— Простите?.. Что вы имеете в виду?

— О, вы так чудесно изображаете наивность! Делайте это почаще, прошу вас!

Их небольшая процессия въехала в березовую рощу. Странное дело: под сенью деревьев стало светлее, чем в поле. Кроны отсекали часть солнечных лучей, зато остальные казались более яркими, отчетливыми, чуть ли не осязаемыми. Блики покрывали тропу, скользили по фигурам всадников, блестящим бокам лошадей. Мира задышала глубже — настолько здесь было красиво!

— Дивные места, правда? — сказала Бекка и тут же, без паузы, продолжила: — Одинокая высокородная сиротка — прекрасный трофей. Вернись ваша подруга в Стагфорт — и пары месяцев не пройдет, как кто-то из северных баронов захватит замок и женит ее на себе. И не говорите, что не понимаете этого.

— Но… но Стагфорт — крохотное имение, кто польстится на него?!

— При чем тут Стагфорт? Кровь Праматери Янмэй, родство с владыкой, пусть и дальнее, — вот настоящий улов!

— Сюзерен заступится за Минерву… — сказала Мира, без особой уверенности, впрочем.

— Ее сюзерен — Виттор Шейланд? Этот хитрый банкир, сын банкира и внук купца? Хм… Дайте-ка подумать.

Мира передернула плечами, сделалось зябко. Все ее мысли в последний месяц вертелись вокруг смерти отца и его неведомых убийц. О том, в какое положение попала она сама, оставшись сиротой, Мира почти не задумывалась.

— Но если глянуть с другой стороны, — повела дальше Бекка, — то это покушение сослужило Минерве неплохую службу. Гибель отца — большое горе, но можно разглядеть во всем и светлую сторону.

— Вот уж интересно, какую… — поморщилась Мира.

— Вашу подругу никто не знал. Может, на Севере, но не в столице. Безвестная наследница крохотного поместья не могла рассчитывать на хорошую партию. Иное дело — теперь, когда о ней все говорят! Кому-то девушка помешала настолько, чтобы решиться на женоубийство. А раз так, то она заслуживает внимания.

— Неужели?

— Уж поверьте, известность — большая сила. Кому-то вскоре придет мысль жениться на сиротке и улучшить свою родословную. А если придет одному, то и другому, и третьему. Женихи любят собираться в стада и бороться меж собою. Взять невесту, которая нужна всем, — это как победа в турнире. Словом, скоро Минерве будет из кого выбирать. Конечно, если ваша матушка даст ей такое право.

— Леди Сибил?.. При чем здесь она?

— О, как это по-северному: называть матушку «леди Сибил»! — Бекка улыбнулась Мире, словно стараясь смягчить свои слова. — Предположим, вы продаете коня. Конечно, вы можете уступить его тому покупателю, на которого конь глядит дружелюбно. Но скорее продадите тому, кто дороже заплатит.

— Девушка — не конь! — возмутилась Мира.

— Отчего же? Не вижу большой разницы. — Бекка погладила огненную гриву своего жеребца. — Добрый конь здоров, красив, норовист, как следует выучен и объезжен, происходит из хорошего рода. Невесты ценятся за те же качества.

— На Юге — возможно, — зло отрезала Мира, — но мы, северяне, ценим человека дороже, чем лошадь.

Некоторое время они помолчали, Мира немного поотстала от Бекки. Тем временем хвойная роща сменилась густым лиственным лесом, тенистым и свежим, а местность становилась все более холмистой. Тропа то шла вдоль яра, то взбиралась на возвышенность, чтобы затем