Шляпа Вермеера. XVII век и рассвет глобального мира - Тимоти Брук

и монтанье процветать, но в то же время они стали целью нападений со стороны других племен, прежде всего могавков, стремившихся контролировать прибыльную торговлю. Анадабижу встретил Шамплена с помпой и устроил грандиозное пиршество; он нуждался в союзе с французами так же, как они нуждались в союзе с ним.

Шамплен понимал, что без поддержки монтанье французы не переживут ни одной зимы, не говоря уже о том, чтобы внедриться в существующие торговые сети. Понимал он и то, что контроль Анадабижу над доступом к торговле снизит его собственную прибыль. Шамплену пришлось вести хитрую игру с монтанье и расширять свои контакты вверх по реке Святого Лаврентия, чтобы перебраться поближе к «стране бобров». Вот почему в 1609 году он вышел на тропу войны у озера Шамплейн. Ему нужны были союзники внутри территории, которые могли бы повести его дальше, и самый верный способ заручиться их поддержкой — отправиться вместе на войну. Торговля окупила затраты на его экспедицию, но война принесла бы ему доверие, от которого зависела торговля. Монтанье были первой из «наций», как называл их Шамплен, с которыми он в течение следующих 30 лет выстроил целую иерархию альянсов, хотя к 1608 году был готов оставить Анадабижу и перенести французскую базу вверх по реке, к заливу. Но он по-прежнему торговал с монтанье и старался оказывать им почтение, передвигаясь исключительно на их каноэ, когда годом позже поднимался вверх по реке к озеру Шамплейн.

Тем летом в Квебеке Шамплен заключил союз с сыном Ироке, вождя алгонкинов[8]. Ироке стремился расширить доступ к европейским товарам. Он тоже был заинтересован в союзе, поскольку алгонкины еще больше, чем монтанье, страдали от летних набегов могавков. Шамплен пообещал сыну вождя, что вернется в июне следующего года и присоединится к отряду воинов Ироке в походе на могавков. Заодно с алгонкинами и монтанье действовали представители третьей нации — гуроны[9]. Четыре племени, составлявшие Конфедерацию гуронов, жили в двух десятках крупных лесных поселений к северу от озера Онтарио, первого из Великих озер. Они говорили скорее на ирокезском, чем на алгонкинском диалекте, но были союзниками алгонкинов, а не ирокезов, обитавших к югу от озера Онтарио. Шамплену еще не удалось проникнуть на территорию гуронов, но они уже были наслышаны о нем. Очастеген, один из вождей племени гуронов, состоял в союзе с Ироке и воспользовался этим, чтобы познакомиться с Шампленом в 1609 году. Как и Ироке, Очастеген хотел торговать, но ему нужен был союзник в продолжающейся войне с Конфедерацией ирокезов.

Могавки — самое восточное из пяти племен, которые в XVI веке образовали Конфедерацию ирокезов и контролировали весь лесной регион к югу от озера Онтарио. Могавки, которых называли «стражей восточных ворот ирокезов», обеспечивали защиту именно на этом фланге, поэтому они оказывались перед прибывающими европейцами раньше, чем другие конфедераты. Могавки хотели получить доступ к европейским товарам, прежде всего к топорам, поэтому ежегодно совершали набеги в долину Святого Лаврентия. Шамплен называл могавков «плохими ирокезами», противопоставляя их гуронам, которых окрестил «хорошими ирокезами» (гуроны говорили на ирокезском диалекте)[10]. Угроза со стороны могавков побудила гуронов, алгонкинов и монтанье возродить межплеменной альянс, чтобы вместе противостоять опасности. Поначалу они сомневались в стойкости своих французских союзников, подозревая, что те, будучи торговцами, не испытывают большого энтузиазма по поводу войны. Ироке и Очастеген признались Шамплену, что суровой зимой 1608 года ходили слухи, будто бы французы — торговцы, не интересующиеся сражениями.

Шамплен опроверг эти слухи, заверив, что это неправда.

«У меня нет иного намерения, кроме как начать войну, ибо у нас при себе только оружие, а не товары для обмена. — за явил он при их первой встрече. — Мое единственное желание — выполнить то, что я вам обещал». Он даже ответил на вызов. «Если бы я знал, какие дурные слухи будут доходить до вас, то считал бы тех, кто их распространяет, врагами куда более опасными, чем ваши нынешние враги». Ироке и Очастеген любезно заметили, что они никогда не верили слухам и, более того, пропускали их мимо ушей. Все знали, что речь идет о монтанье, недовольных потерей своего привилегированного доступа к французским товарам, но союзников объединяла общая цель: нападение на могавков. Многонациональный альянс выступил в поход 20 июня.

После того как часть группы отделилась, чтобы отвести своих жен и товары обратно в Гуронию, в военном отряде осталось 24 каноэ, в каждом по три человека. Французы пригнали свой шлюп, двухмачтовое речное судно, вмещавшее десять гребцов и рулевого. Французы передвигались на шлюпе, хотя Шамплен предпочел присоединиться к монтанье на их каноэ. Шлюп вскоре превратился в проблему. Предстояло идти вверх по реке Ришелье к озеру Шамплейн, но на пути были пороги. Французская лодка была слишком тяжелой, чтобы подниматься по порогам, и слишком неудобной для переноски. В мемуарах, написанных на потребу публике во Франции (и для финансовой поддержки своего предприятия), Шамплен вспоминает, как пожаловался вождям, мол, «нам говорили обратное тому, что я увидел на порогах; оказывается, их невозможно пройти на шлюпе». Вожди выразили сочувствие расстроенному Шамплену и пообещали ему другие «прекрасные вещи». Очастеген и Ироке не были столь грубы и неучтивы, чтобы прямо заявить ему, что идея идти на шлюпе изначально была провальной. Лучше, чтобы он учился на собственном опыте, чем противоречить ему, вызывая неприязнь.

По мере того как отряд продвигался, вперед были посланы разведчики, чтобы высматривать признаки присутствия врага. Каждый вечер с наступлением темноты разведчики возвращались, и тогда весь лагерь отправлялся спать. Дозор не выставляли. Такая беспечность возмутила Шамплена, и он ясно выразил вождям свое разочарование.

«Вам следует расставить людей, чтобы они держали ухо востро, подмечали все вокруг, — сказал он, — а вы живете, как bestes». Bestes, старофранцузское написание слова betes, можно перевести как «тупицы» или, что еще хуже, «тупые животные». Определенная степень взаимного лингвистического непонимания, вероятно, ограждала стороны от взаимных словесных колкостей. В любом случае проблема заключалась не только в языке. Разумная предосторожность, к которой взывал Шамплен, виделась индейцам совершенно иначе.

«Мы не можем не спать по ночам, — терпеливо объяснил один из них рассерженному европейцу. — Мы слишком устаем после дневной охоты».

Французские военные не могли уловить логику, действующую в этой ситуации: человек делает только то, что необходимо, а не то, чего можно не делать. Глупо было не обеспечить охрану, когда воины из Конфедерации ирокезов находились так близко, но еще большей глупостью было тратить драгоценные силы на выставление дозоров, пока враг недосягаем. Шамплен по-другому представлял