Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

то скажет, что на их род наложено черное проклятие, которое неумолимо ведет к угасанию, подвергая его членов самым тяжелым испытаниям. Вырванный с корнями и пересаженный на чужую землю, старый, потрепанный бурей ствол горестно стряхнул с себя последние листья. Армаш, мучитель и убийца, скоропостижно умер от яда, и говорят, от рук своих же. Еще один, сердар, угрюмый охотник, провел почти всю жизнь в лесу Влэсиа и, обвиненный в разбойничестве на большой дороге и чеканке фальшивых денег, исчез навсегда, и с тех пор судьба его была неизвестна. Его сын, отец моего друга, не заслуживающий уважения нерадивый батюшка, игрок, повеса и пьяница, промотал все свое наследство и умер в припадке безумия. Рано закончил свою жизнь и его двоюродный брат, поэт. А из девушек единственная, кто дошла до венчания, погибла в первую брачную ночь: ее волосы случайно загорелись от свечи, и она сгорела заживо. Женщины, стоящие у истоков этих проклятий, – угрюмая и сварливая гречанка, которая из зарослей померанцевых деревьев и лайма, сцепив зубы, хрипло выплеснула из себя всю ненависть; неукротимая и отважная сербка, которая на смертном одре выплюнула святое причастное вино в бороду священнику и умерла, проклиная своих детей; коварная и двуличная брашовянка, разъедаемая изнутри нехорошей опухолью, – возможно, они отравили еще сильнее эту больную кровь, увеличили ее роковое наследство раковых болезней и немощей, но одновременно сделали более острым ум тех, кто потом родился, и тот неплодородный ум, по всей видимости тоже нездоровый, который достиг высочайшей степени проницательности у последнего отпрыска. В нем обитали неупокоенные души предков, мерцая в мрачном взгляде, усмехаясь в зловещей улыбке; они мешали его возвышению, препятствовали его достойному уходу, нарушая чудесное равновесие талантов, и только он знал, сколько раз ему приходилось проявлять всё свое самообладание в борьбе еще более изнурительной, чем с внешними врагами, и из которой, в конце концов, он не смог выйти победителем. Однажды, в день судьбоносного выбора, он позволил им частично вернуть свои права, сам поднял плотину и погрузился в глубокое распутство, до самого дна. Но я чувствую себя обязанным сказать это снова: это падение ни на мгновение не подорвало его репутацию, ибо, если вечером патриций спускался в Субуру, он не переодевался и не снимал с себя атрибуты правящего класса, оставаясь столь же величественным в пороке, как и в добродетели. Однако тогда с Пашадиа происходило что-то странное и неестественное: постепенно его существование погружалось в какое-то непонятное оцепенение, и тот, кого Пиргу легко, без сопротивления тащил за собой, уже не казался самим Пашадиа, а лишь его телом, в котором продолжал жить лишь его взгляд, всё более мрачный и мутный, выдававший, казалось, его мучительную внутреннюю боль. Будь его воля, он бы всю ночь напролет сидел, не произнося ни слова, куря сигарету за сигаретой, выпивая бокал за бокалом. Но я знал, как вернуть его к жизни. Человек вдруг оживал, глаза прояснялись, на его холодном, потухшем лице появлялась грустная улыбка. Я заводил речь о чем-нибудь, что связывало его с минувшими днями, о чем-то из давних времен. Я знал, что видение прошлого, в которое он погружался с такой страстью, было единственным, что могло его расшевелить; он говорил о прошлом с загадочной сосредоточенностью; вера в то, что его темная древняя душа когда-то имела другие воплощения, была его единственным заблуждением, которое он позволял себе, его единственной слабостью и единственным утешением. И эти видения были настолько яркими и убедительными, что они сразу же передавалось и нам – мне и Пантази. Тогда начинались новые удивительные путешествия, путешествия в минувшие века. Часто мы возвращались к путешествиям, которые были нам особенно дороги и вызывали у нас чувство ностальгии по восемнадцатому веку.

Все трое мы были потомками знатных родов с прославленными именами, рыцарями-монахами ордена святого Иоанна Иерусалимского, известного также под названием Мальтийский орден. Мы с гордостью носили на груди покрытый белой эмалью крест, над которым было изображение трофея, подвешенного на черной шелковой ленте. Мы появились на закате правления «короля-солнца»., отцы-иезуиты воспитали нас, а Вильена вооружил. Будучи еще совсем юными, в одной морской экспедиции мы потопили во время шторма несколько варварских тартан; позже мы проявили храбрость на суше ради победы лилий: мы были в Келе с Жаком де Бервиком, в Гвасталле с Франсуа де Франке де Куаньи, после чего мы попрощались с военной жизнью и, со страстным желанием увидеть и узнать новое, отправились неразлучной троицей в нескончаемое странствие по следам Чарльза Петерборо. Во всей Европе не было двора, который бы мы, потомственные придворные с многовековыми традициями службы, не посетили; стук наших красных каблуков раздавался на парадных лестницах всех известных дворцов, наши непроницаемые лица и улыбки, скрывающие чувства, отражались в зеркалах парадных залов. Где бы мы ни появлялись, все королевские дворы встречали нас благожелательно. Мы были гостями разных величеств, святейшеств и светлостей, могущественных, влиятельных и незначительных правителей, принцесс-настоятельниц монастырей, принцев-игуменов и принцев-епископов, в Белене и Ла-Гранхе, в Фаворите и Казерте, в Версале, Шантийи и Со, в Виндзоре, Амальенборге, Нимфенбурге и Херренхаузене, в Шенбрунне и Сан-Суси, в Маурицхейсе, Зимнем дворце и Петергофе мы познали «сладость жизни». Как никогда прежде и в дальнейшем, пребывая в нескончаемом празднестве, мы пировали днем и ночью, вкушая с жадностью все наслаждения чувств и разума, ибо, хоть и лишенный величия, век тот был благословенным, последний век исполнения желаний и хорошего вкуса, словом, французский век, и прежде всего век сладострастия, когда даже в церквях херувимов сменили купидоны, когда, томясь от желания, все сердца приносились в жертву богу с завязанными глазами. Наблюдая за тем, как Возлюбленный ползет к ногам маркизы, как философ из Потсдама[15] плачет по Кайзерлингу, как московская Семирамида рвет на себе волосы, узнав о смерти Ланского, мы тоже не избежали этой сладкой хвори – «дивных вечеров под высокими каштанами», – глядя, однако, на женщину не только как на цель, но и как на средство. Будучи искушенными в политике, мы часто превращали альковы в мосты и, чтобы преуспеть, сопровождали Избранных и служили Правителям. Мы исподволь вплетались в паутину придворных интриг, во все козни и происки знати, и вскоре ни одно решение, ни одно событие не происходило без нашего участия. Лесть и щедрость стали нашими инструментами, которыми мы подкупали королевских любовниц и императорских фаворитов, становясь советниками и проводниками сановников. Мы играли судьбами, вознося одних и низвергая других, брались за самые разнообразные поручения: сопровождали герцога де Бель-Иль во Франкфурт для избрания императора, Ришелье – на переговоры в Дрезден, в Париже для Великого Фридриха торговались за полотна Ватто, в Мехелене заказывали кружева для Генриха фон Брюля, отвозили в Амстердам шлифовать