Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

что я родился именно там. Я появился на свет в Под-де-пэмынт[21], в родительском доме напротив Виишоары. Однако я потомок иноземцев. – И здесь внезапно он встрепенулся, а в его голосе, как мне показалось, прозвучала нотка высокомерия.

– …по происхождению я грек, – продолжил он, – при этом знатного рода, средиземноморский. Самые древние предки, которых я знаю, в шестнадцатом столетии были морскими разбойниками, людьми свободными и отважными, в поисках добычи бороздившими моря от Яффы до Балеарских островов, от Рагузы до Триполи. От Дзуана Рыжего, от двух его сыновей берут начало две ветви моего рода. По происхождению мы варвары – так пытался убедить меня глава сицилийской ветви, когда я гостил в его дворце в Катании. Эта ветвь рода получила название «с пантерой», потому что к нашему старому гербу он добавил черную пантеру, изображенную на золотом поле с каймой из куньего меха. Изначально на гербе был изображен лишь щит, поддерживаемый закованными в цепи единорогами, а на синем поле щита – взлетающий серебряный лебедь с шеей, пронзенной пурпурной стрелой в знак того, что он вступил в родство с еще одним знатным домом. Вполне возможно, что мы были норманнами, поскольку все предшествующие поколения передавали друг другу по наследству в качестве прочных признаков рода рыжие волосы и голубые глаза. Но несомненным остается лишь то, что я происхожу от мореходов, и это моя единственная гордость, ибо, если следовать традиции выбора предков, как это принято в знатных домах, первым, кого я бы выбрал, был бы мореход. Мне бы хотелось происходить от Тамуса, которому однажды среди волн, в пустынной вечерней тишине таинственный голос повелел идти и возвестить о смерти Великого Пана. Более я ничем не могу гордиться, даже кровью, пролитой под знаменами Этерии моими предками из ветви с лебедем, которая из Кандии перешла через Фанар в Россию и в румынские земли».

Но если я не горжусь своим родом, то он точно должен гордиться мной. Лучшего завершения для него невозможно придумать. Все его черты: благородство и энергия, дух самопожертвования, естественное стремление к величию, обаяние, которые помогли ему укорениться и возвыситься везде, куда бы ни забросила судьба его представителей, – всё это сочетается во мне в столь совершенной гармонии благодаря тому, что в моих жилах не течет крови чужеродной: мои родители были близкими родственниками, двоюродными братом и сестрой. Примерно одного возраста и оба сироты, они выросли вместе, и между ними рано расцвела идиллия, которую, несмотря на предубеждения, они освятили браком.

Я был единственным ребенком. Их живая любовь окутывала меня, они смотрели на меня с нежностью, отражая в моем существе их родственные души, слитые воедино, проявляли ко мне безграничную заботу. Даже молоко, которым меня кормили, было родным. Благословенно небо, что даровало мне счастливое детство. Каждый раз, когда я думаю о нем, мне представляются трепещущие в ясном небе весеннего утра взлеты белых голубей. Это самое далекое из моих воспоминаний. И всегда оно предстает предо мной как символ.

Однако даже будучи ребенком, окруженным любовью и заботой, я не ведал радости. Душа моя была постоянно окутана той легкой меланхолией слишком чувствительных натур, настолько чувствительных, что даже нежность и уход причиняют боль, равно как и удовольствие ранит. Еще до того, как я прочел Лукреция, мне стало ясно, что из источника наслаждения пробивается что-то горькое и удушливое, подобно тому, как удушающий запах может скрываться в аромате цветов.

Не думаю, что найдется много таких людей, как я, которых ни сама жизнь, ни возраст не может изменить. До самой смерти я останусь таким: нераскаявшимся мечтателем, вечно тянущимся к чему-то далекому и таинственному. Я был совсем маленьким, когда, забыв про игры, пробирался в сад, чтобы слушать, как где-то рядом женщина очень тихо и нечетко напевает одну и ту же песню. Кажется, я слышу ее до сих пор: «Птица на дереве, река упоений, иду я оплакать боль мою…», а потом долго и жалобно вздыхает. Со временем я перестал слышать эту песню… Вечерами мне нравилось садиться со сторожевым псом Османом на крыльцо и смотреть, как восходят звезды.

Из воспоминаний первых лет моей жизни теперь, когда я вернулся в места, где их провел, и, возможно, как знак приближающейся старости, эпизоды такого рода пробуждаются всё ярче, иногда даже достигая уровня галлюцинаций. Так, в парке Чишмиджиу со мной случилось наяву увидеть себя ребенком, таким, каким я был полвека назад, когда под теми же деревьями меня за руку вела мама Сиа.

В моем сердце рядом с родителями занимает место мама Сиа, наша добрая мама Сиа, женщина, которой доверили нянчить и воспитывать сначала моих родителей, а потом и меня. Ее считали родственницей, шептались, что она и была ею. Жалованья она не получала, ела с нами за одним столом, звала нас по именам, ворчала и распоряжалась всем в доме – по сути, была хозяйкой; мама совсем не разбиралась в хозяйственных вопросах.

Моя мама была похожа на куколку, самую милую, самую нежную куколку. О красоте ее ходили легенды. Если бы вы видели ее распущенные густые волосы цвета жженого меда и встретились бы с глубоким взглядом голубых глаз, обрамленных черными бровями, вы бы подумали, что сошла с полотна и ожила одна из тех белых Магдалин, изображенных в самые печальные дни упадка итальянской школы. Хотя любовь к ней была безграничной, меня не покидает мысль, что любил я ее недостаточно, и от этого я погружаюсь в чувство раскаяния. Будь то угасающая песня, осыпающийся цветок, падающая звезда – всё это неизменно напоминает мне о ней. Ее милый образ покрыт нежным очарованием, присущим преждевременно ушедшим, и созерцать его я могу лишь сквозь слезы.

К отцу я испытывал другие чувства: те ощущения, которые крепли в моей душе, исходили из рассудка и основывались на восхищении. В этом налощенном юноше с ухоженными как у женщины, красивыми руками, которого в Париже принимали за англичанина из-за внешности и манер, раскрылись редкие достоинства, настоящий характер. Его собственная образованность, а также покровительство господаря Александра Иоана, которым он пользовался, позволили сразу получить должность в Апелляционном суде и быстро продвинуться на должность в Верховном суде. Затем он стал депутатом. Секуляризация монастырских имуществ и наделение крестьян землей произошли благодаря его усилиям. Он был самым молодым и едва ли не самым выдающимся из тех немногих уважаемых государственных людей, которые после свержения господаря Александра Иоана Кузы навсегда ушли из политической жизни. Я был уже достаточно взрослым, когда однажды днем к нам пришли два незнакомых господина и пробыли с отцом в гостиной более