Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

Мне потребовалось время, чтобы прийти в себя. Какое-то время я не двигался с места, почти не выходил из дома, позже я начал совершать конные прогулки за город. В ту пору я стал замечать, что почти всегда у моста, у «Мармизона», мне навстречу выходила очень красивая девушка. Со временем во мне стало рождаться что-то вроде беспокойства, что вдруг не встречу ее, и если так случалось, я чувствовал досаду. Незаметно для меня удовольствие, которое я испытывал, когда видел ее, превратилось в потребность и всё больше смешивалось с нежностью. Днем и ночью ее образ постоянно возникал у меня перед глазами, я не мог думать о ней без трепета, а когда оказывался рядом, меня охватывала доселе неведомая робость, которая долго мешала мне заговорить с ней. Что казалось мне странным во всей этой истории, так это вовсе не то, что я влюбился – настало и мое время, – а то, что я влюбился именно в эту девушку, потому что по своей натуре я испытываю влечение только к смуглым женщинам, чем смуглее, тем лучше, а ее светлая кожа граничила с прозрачной бледностью, так что не удивляйся, любезный друг, если я скажу тебе, что, хотя я и любил ее страстно, ни на мгновение ее телесный облик, даже вблизи, не вызывал во мне ни малейшего намека на страстное влечение. То, что заставило мое тайное чувство окрепнуть, можно было назвать лишь жалостью. Ванда, так ее звали, поведала мне, рыдая, о своей невыносимой жизни, о жестокости второй жены пьяницы-отца, поляка, который жил со всем своим приплодом лишь сегодняшним днем, кое-как сводя концы с концами, штопая одежду и выводя пятна, и я узнал, что ее собираются продать, как то уже сталось со старшей сестрой. Услышав это, я решил, что во имя ее спасения я должен преодолеть предрассудки и забрать девушку к себе. Я знал, какой переполох вызовет мой поступок, знал очень хорошо, но боялся не столько осуждения живых, сколько осуждения мертвых, которым я, увы, уже не мог ничего объяснить. И последовали холодные бессонные ночи, когда я видел их будто наяву, выстроившихся в ряды, как на старинных греческих иконах с их красно-золотым фоном, застывших в своих парчовых кафтанах, – надменных архонтов, несущих в руках свои отрубленные головы. Я чувствовал, как они с отвращением отворачивали от меня, как от предателя, свои неумолимые взгляды. Но у меня не было сил отступать, и я позволял себе быть увлеченным волею самой судьбы. Скорбный год траура подходил к концу, приближался день помолвки, я даже заказал кольца с гравировками наших имен.

Утром, когда я вышел, чтобы забрать их у ювелира, у входа на скамеечке (мы тогда еще жили на Земляном мосту, переименованном теперь в улицу Плевны), я увидел госпожу Еленку, жену управляющего, одну из самых уважаемых соседок, обитательницу окраины, подругу моей матери, явно ждавшую меня, чтобы что-то сообщить. У меня появилось предчувствие… Я пригласил ее в дом. Сначала она оплакивала госпожу Аникуцу, но как только причитания стихли, решительно выступила против нашего замысла, сказав, что я в любом случае совершил бы большой грех, даже если бы Ванда была честной девушкой, а не той потаскухой, которая путалась со всеми проходимцами и уже побывала у лекаря и повитухи. Я застыл в изумлении.

– Если не веришь, голубчик, – добавила она, – как-нибудь понаблюдай ночью, после одиннадцати, чтобы самому увидеть, как этот волокита пролезает в окно. И скажу тебе, кто это: Фане – вдовий сын, красильщик, тот, что на гармошке играет.

В тот момент меня словно кинжалом ударили в сердце, в ушах засвистело, дом закружился вокруг меня. Я был смертельно ранен. Но я давно взял себе за правило – какими бы ни были в моей жизни потрясения, я должен рассуждать хладнокровно и не терять самообладания. И тем утром я последовал этому правилу. Тот факт, что до знакомства со мной, лишенная присмотра и воспитания, окруженная дурными примерами и ложными наставлениями, она оступилась, был для меня болезненным, однако неудивительным. Но чтобы так издеваться над моей честью накануне помолвки! Да еще с кем! Это перешло всякие границы, и я не мог ей этого простить. Я вспомнил, как однажды мама гадала мне на судьбу и сказала, что в жизни у меня будет всё, кроме любви. Я поблагодарил госпожу Еленку и сказал ей, чтобы она не волновалась. Когда, как обычно, в обеденный час Ванда зашла ко мне, она застала меня в дорожном костюме, затягивающим ремни чемодана. Я выдумал, что должен срочно уехать на несколько дней в деревню. Всё время за обедом я украдкой наблюдал за ней: кроме кротости и невинности, на ее лице и во взгляде не читалось практически ничего. В тот момент я познал муку самую пронзительную из всех – муку сомнения, тем более что мне казалось совершенно невероятным, чтобы это создание так безрассудно пренебрегло самым завидным счастьем, о котором любая девушка, окажись на ее месте, могла только мечтать. Мы вместе поехали в экипаже; высадив ее у родительского дома, я продолжил свой путь по Котроченской дороге, объехал город кругом и к вечеру вернулся через Заставу к Красному роднику. Я вошел в давно заброшенную часовню, где не был с детства, зажег огарок свечи, оставшийся с прежних времен, и, прося заступничества у духа госпожи Смаранды перед Всевышним, погрузился в молитву.

Небесная благодать не замедлила спуститься на меня, и в ее лучах я осознал, что всё происходящее ведет к моему спасению, которое зависело либо от раскрытия обмана, либо от скорой гибели Ванды. Бог не допустил, чтобы герб нашего рода, который с 1812 года красовался под графской короной на груди двуглавого русского орла, был запятнан. И я повторял: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу о милости Твоей и истине Твоей!» И меня охватил ужас от того, в какой ситуации я оказался и что собирался совершить!.. Я ушел оттуда смиренным, вновь обретя себя настоящего. На место ужасным мыслям, которые я перебирал всю дорогу, пришли страх и желание, чтобы госпожа Еленка не солгала. И когда спустя два часа я получил живое доказательство предательства, я нашел облегчение в самой боли, которую испытывал, и сказал себе, что отныне это существо, ставшее воплощением моей юношеской мечты о любви, навсегда для меня потеряно и должно быть предано забвению.

Но то было выше моих сил. И ныне,