Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

моих орхидей, а не для себя, ведь для них я всего лишь гость, я купил «мануэлинскую квинту», в португальском райском уголке на берегу океана, где когда-то была скрыта от посторонних глаз королевская любовь. В благоухающей и теплой влажности ее огромных оранжерей, с пчелиными ульями и живыми водами, я отдыхаю, погружаясь в мечты в коротком промежутке между двумя скитаниями. Именно там, у подножия висячих садов, я сяду на корабль, чтобы совершить свое последнее путешествие, как только почувствую приближение конца…

…Почему же всё закрыто, неужели так поздно? – И, глядя на сверкающее ноябрьское небо: – Да, очень поздно; охотник с золотым оружием, Орион, заходит от страха перед Скорпионом, взбирающимся на порог Востока. Но до зари пока что далеко, поднимемся ко мне, выпьем еще.

Я вышел из дома на улице Моды, уже когда зажигались фонари, немного ошеломленный тем, что пришлось услышать.

Желая максимально исключить возможность быть узнанным в Бухаресте, где он хотел быть наедине со своими воспоминаниями и свободным в передвижениях, *** попытался перед возвращением изменить свою внешность. Отрастив волосы, усы, бороду и облачившись в простую, неприметную одежду, он добился такого успеха, что почти через год, взглянув мимолетом в зеркало, не узнал самого себя. Совершенно иной человек получил воплощение, и вскоре у него появилось имя: в заведениях его называли господин Пантази, что заставляло предполагать, что в новом образе его принимали за некоего Sosie[27] – двойника, которого звали так же и с которым ему, на удивление, еще не довелось встретиться.

Он показал мне свою фотографию, на которой был запечатлен его настоящий облик: безупречный джентльмен в элегантном костюме, бритый, с подстриженными висками и короткой аккуратной бородкой. Я взглянул на него и не испытал никаких чувств, потому что совсем не тот человек казался мне другом всей моей жизни и другим моим «я», но именно тот, о существовании которого я знал ныне. Я даже испытал некоторую меланхолию, осознав, что сейчас на нем была лишь временная маска, которой через какое-то время суждено быть сброшенной навсегда.

Страх, что после этого открытия наша дружба может потерять свое очарование, оказался таким же напрасным, как и надежда на скорое возвращение домой. Дома я не появлялся еще целую неделю. Мне пришлось остаться у Пантази – я по-прежнему буду его так называть, – который, увидев, что на улице началась метель с вьюгой, заперся в своей мягкой крепости. Выходить и не было нужды; хозяйка знала все его привычки, старалась угодить ему во всём. Кровати, одна из которых мне была приготовлена в гостиной, были всегда застелены, стол накрыт, люстры горели. В печах потрескивали поленья. В сонливой неге долгих бдений исповедь жизни мудрого гражданина вселенной неспешно, сама собой продолжала разворачиваться до самого конца. В ходе нашей беседы становилась ясна единственная причина его грусти, которая так меня тревожила: человек когда-то был очень счастлив.

Не было ничего более отдохновенного, чем такой образ жизни, ничто не могло быть милее. Мы, впрочем, и не думали его менять, хотя непогода давно прекратилась, как однажды хозяйка, неожиданно насупившаяся и раскрасневшаяся, сказала Пантази, что его ищет какой-то господин, он был с собакой и страшно бранился. Его грубость по отношению к ней была просто неслыханной. Пантази попросил меня узнать, кто это может быть, а сам вместе с француженкой принялся раздвигать занавески и тушить свечи.

В лучах утреннего солнца, волоча за собой трясущегося мопса в красном вальтрапе, вошел Пиргу. Мы узнали, что Пашадиа, вернувшийся накануне, искал нас всю ночь по всем кабакам и поручил ему, если он нас найдет, пригласить от его имени к обеду. Пандази согласился без колебаний. Я спросил Горикэ, откуда у него этот тявкающий спутник, который уже начал порыкивать на Пантази.

– Это собака Хараламбеску, – просветил он меня, – у собаки Тинкулины Гайдури течка, она тоже мопс, девица на выданье, и везу ей этого жениха. Я стал собачьим сводником.

Ночи, проведенные в компании с Пашадиа, были спокойными, исполненными благородства: Пиргу лишь изредка, мимоходом навещал нас и говорил только о политике.

– Либералы, – вещал он, – собирают свои пожитки. Самое позднее к новому, 1911 году, то есть через три недели, консерваторы должны прийти к власти, бояре – Таке Ионеску – уж точно! – И он придавал себе важный вид, соответствующий высокой должности, на которую, как он говорил, его назначит грядущее правительство.

Хотя я прекрасно знал о его чрезмерной алчности – к слову, он был способен рыться в навозе ради гроша, – я сразу понял тогда, что его истинной целью были вовсе не деньги. Однако чего именно он жаждал, я узнал лишь тогда, когда в сочельник, во время нашего с ним довольно продолжительного совместного распития «доз для взрослых», он сам мне проговорился.

Еще давно он вынашивал планы жениться, разумеется ради обогащения, однако его всегда гнали взашей. Даже если и случалось иногда, что ему нравилась избранница, родители ни за что на свете не соглашались на этот брак. Остракизм, которому он подвергался, был связан, по его мнению, лишь с отсутствием «карьеры», иначе чего еще не хватало, чтобы осчастливить избранницу: он же такой красивый, молодой, воспитанный, образованный? И можно ли подвергать сомнению поручительство министра, ибо его дорогой глава кабинета – серьезный и перспективный парень, министр, готовый его обвенчать? Он был уверен в успехе и представлял себя уже «толстосумом», «красавчиком», владеющим дворцом в Бухаресте, великолепным виноградником в Валя-Мьеилор и еще каким-то поместьем, с доставшимся ему нешуточным приданым и в придачу богатым одиноким родственником с одним легким. При этом он напевал: «И есть у него, и есть у него!» Я прервал Пиргу, чтобы уточнить, рассматривал ли он возможность возникновения двух параферналий: появление детей и возможные трудности или изменения в отношениях, которые принято называть «рогами»?

– Не изволь беспокоиться, – невозмутимо ответил он. – Oб этих тонкостях уже позаботились заранее. Эти мелочи можно пропустить, параферналии эти – форменная ерунда, за обеденный стол с нами не сядут.

Я был в замешательстве. Я попросил его сказать, кто устроит ему это назначение?

– Наш Пашадийка, – прошептал он мне таинственно на ухо, хотя мы были одни.

– Ты веришь, что он сможет?

– Ха! Ты и не представляешь, какие тестикулы у этого старого козла, захоти он их выставить, лучшей комедии ты не увидишь.

– Но почему он не хочет? – попытался я выпытать. В ответ Горикэ дважды коротко свистнул, помахав двумя пальцами у виска. Затем направился, пятясь к двери. И перед выходом показал мне знак Гарпократа.

В один из вечеров между Рождеством и Новым годом я оказался