Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

Я вновь прошел через благоухающую, скрытую в цветах анфиладу, где воскресал галантный век, с его идеализированным Олимпом и приторной пасторалью. Однако в самом пышном зале, где всё дышало изяществом, из сумрачного угла вдруг проступило лицо человека совершенно иной породы, резко выделяясь на фоне мужчин и женщин, чьи игривые и томные улыбки украшали портреты. Мой взгляд остановился на нем. Его сходство с Пашадиа было настолько поразительным, что казалось, будто это он и был, только моложе, одетый в уродливый боярский костюм столетней давности.

– Это мой прадед, – сказал Пашадиа. – Поскольку из всей семьи он единственный, к кому я испытываю чувство симпатии, я не стал сжигать его портрет, как сделал с остальными. Он был из рода Бергами. Его гордыня и темная власть, коей убийцы очаровывают некоторых женщин, позволили ему перейти от места слуги у ног госпожи Ралу в ее постель. В награду он получил поместье Мэгура и маршальский жезл. Как видишь, я достойный побег того же корня, кровь не обманешь. Полагаю, он пребывал в том же расположении духа, что и я сейчас, иначе, предчувствуя близкий конец, он не позволил бы себя отравить в самом расцвете сил. Этот портрет – одна из немногих вещей здесь, которые мне принадлежат, всё остальное – во временном владении.

Мы медленно спускались по лестнице, продолжая беседу. Внизу ждали двое слуг и Янко Митан, преданный этому дому дворецкий. В дверных проемах замерли другие любопытствующие слуги. Экипаж быстро тронулся, и вскоре мы оказались на Венской улице.

– Если встретишь Пиргу, передай ему от меня, – сказал он на прощание, глядя мне прямо в глаза, – передай, что я поступил, как считал нужным, и что этой ночью я уезжаю… в горы.

Закат эпохи

Vous pénétrerez dans les familles, nous peindrons des intérieurs domestiques, nous ferons du drame bourgeois, des grandes et des petites bretèches[32].

Charles Monselet

С приходом весны эти отъезды становились более частыми и более длительными.

Сразу по возвращении Пашадиа обычно приглашал нас на обед. Предполагая, что ему надо будет переговорить с Пантази, связь с которым крепла день ото дня – у них то и дело появлялись какие-то общие дела, – я взял за правило сразу же после кофе оставлять их на час-другой наедине. Пиргу следовал моему примеру.

Мы выходили вместе, но по дороге к вестибюлю я нарочно осведомлялся, куда он направляется, дабы, оказавшись на улице, пойти в противоположную сторону. Однажды он опередил меня, первым спросив, куда я собираюсь направиться. Я ответил, что иду в Академию.

– Ее снова открыли? Удивительно, что я не узнал об этом раньше. Опять случится пожар, вот увидишь. Бильярд нынче не в чести, в «три борта» и «секретный пул» играют только торговцы орехами, и это весьма печально: славные игры когда-то были.

И он пошел со мной. Я объяснил ему, что речь идет не об Академии бильярда, а о Румынской академии. Он поинтересовался, что я там делаю, и был искренне разочарован, когда услышал, что я иду читать. Он меня даже пожурил.

– Всё еще дурью маешься, старина? Доколе? Зачем ты так забиваешь себе голову чтением, хочешь свихнуться, как Пашадиа? Или ты что, правда считаешь, что знание деталей рождения Мухаммеда или имени того, кто первым вынес крест на Крещение, – это что-то грандиозное? Да ничего подобного. Настоящая наука – совсем другая: наука жизни, о которой ты понятия не имеешь, ее не учат по книгам.

Сегодня до твоего прихода говорили, что ты надумал марать бумагу – кропать роман о бухарестских нравах, и я еле сдержался от смеха. Нет, ну право же; ты и бухарестские нравы! Китайские – еще куда ни шло, в этом деле ты сущий китаец. О каких нравах ты можешь писать, коли ничего в них не смыслишь? Ходишь ли ты куда-нибудь? Бываешь ли на людях? Видишь ли кого? Ну, разве что нас вздумаешь описывать: Пашадиа, меня, Пантази. С кем ты еще общаешься? А? Ах да, еще Попонел, дружок твой. Вот если бы ты ходил еще к кому-нибудь в гости, бывал бы в приличных домах, – другое дело. Ты бы столько сюжетов там нахватал! А какие типажи, какие нравы! Я знаю, кстати, одно местечко.

Я его перебил:

– У Арнотянов, «истинных Арнотянов»!

Одним жестом он отменил все мои возражения и прошептал, точно по секрету:

– Там еще и деньжат выиграть можно, куш сорвать – большая игра идет до утра. Само собой, и лоретки там на любой вкус, найдутся и для таких бессребреников, как мы.

Соглашаясь с ним и уже в который раз обещая в следующий раз сопроводить его в этот непотребный дом, я пытался отбиться от его настойчивости, с которой он старался меня затащить туда уже полгода, и ни за что бы не поверил, что очень скоро, по случаю очередного обеда у Пашадиа, он таки своего добьется. Если я о чем-то и пожалел впоследствии, так только о том, что не уступил ему раньше.

Мне изрядно опостылело сидеть над книгами, я чувствовал потребность повеселиться, посмеяться. Проведя там достаточно много времени, с полудня до позднего вечера, я понял, что Горикэ разом искупил все свои грехи передо мной. Он точно обезумел, Пашадиа несколько раз порывался выставить его вон. Никогда прежде мне не приходилось видеть в нем такую буйную, открытую и неистовую радость, чуждую его натуре, но всё же непринужденную, естественную, смысл которой он поведал нам вскользь лишь к концу: отец его наконец-то отдал богу душу.

Соболезнования, которые мы с Пантази поспешили ему выразить, он грубо оборвал, прося нас быть серьезными.

– Я бы еще понял, – обронил он, – если бы вы выразили мне сочувствие, что Господь не избавил меня от этого беса раньше.

Эх, если бы Сумбасаку Пиргу прибрал Бог лет эдак десять – двенадцать назад, оставив по двадцать тысяч леев восьмерым уцелевшим (а было их семнадцать), разве стал бы Горикэ тем, кем мы его знали: диким шпорником, диким порождением трущоб? Каким человеком он мог стать! Блестящим адвокатом, славой румынской юстиции! Он защищал бы Пашадиа, обвиняемого в покушении на целомудрие, и добился бы оправдания, доказав бы мужскую немощность подзащитного. Он стал бы не только адвокатом, но и профессором университета. На досуге баловался бы литературой, бичевал нравы, создавал бы пьесы – скверные, разумеется, исторические, с длинными диалогами между персонажами разных веков. Он разыгрывал бы из себя столпа общества, занимался бы хозяйством,