Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

княжества. Я был знаком с ее прошлым, она приглашала меня разгадать тайну своей тревожной улыбки на портретах. Это бурное прошлое принесло бесчестье великому роду, единственной и последней представительницей которого она являлась. Я погрузился в ее историю, будто знал, что мне представится возможность написать о ней. Она воспитывалась в Женеве и Париже, откуда вернулась на родину в шестнадцать лет с манерами и привычками, вызывавшими перешептывания и пересуды. Ее внушительное приданое заставило великого ворника Барбу Арнотяну закрыть на всё глаза и попросить ее руки. Это был бурный и короткий брак; еще не оправившись после рождения мальчика, ставшего впоследствии «майорчиком», она сбежала с каким-то ухажером в Молдову. Подобно славному Бухаресту, ее восхищали Яссы, где она неустанно кружилась на балах или гордо проносилась верхом на коне в окружении стайки поклонников. Чтобы уговорить покинутого мужа расторгнуть брак, она подарила ему два поместья, а затем вышла замуж за бывшего великого логофета Иордаки Канта, носившего титул русского князя, неудачливого кандидата на молдавский престол. Этот союз продлился еще меньше прежнего: жизнь с ревнивым и сварливым мужем в диком уединении дворца в Пандине, затерянного среди старых лесов на берегу Прута, не могла казаться очаровательной для непоседливой Султаны, которая сразу после рождения дочери Пульхерии тайно и без мысли о возвращении сбежала обратно в Бухарест. Ценой двух других поместий она вновь обрела свободу, которую с тех пор более не желала терять. И она стала жить! По-царски расточая богатство и свое тело. В разрушительной ярости безумия, она позволяла вторгаться в него и, будучи ненасытной, оскверняла его даже сторожевыми псами. Ограничусь лишь тем, что позволю себе отметить соответствие между этой страстью и ее не столь уж редким безумием, которое не замедлило проявиться. Одним осенним утром 1857 года ее нашли блуждающей, с распущенными волосами, нагой в парке Херэстрэу, на берегу озера. Ах да, вынужден признать: сказав, что если мне нужен сюжет для романа, то следовало бы обратиться к настоящим, «истинным» Арнотянам, Пиргу не обманул меня.

Пиргу был первым, кого я встретил после того вечера. Когда я проходил по бульвару королевы Елизаветы возле иллюзиона Эфория, он неожиданно, преграждая мне путь, возник передо мной и протянул руки, сложив их одна над другой, тыльной стороной вверх, медленно шевеля оттопыренными большими пальцами.

– С почином, добро пожаловать в наш омут, пескарик! – сказал он, изогнувшись в шутовском поклоне. – Теперь ты наш. Пытаешься, значит, удачно молоки скинуть. Ну-ну! На какую же ты удочку Масинку подцепил! Видать, лесочка шелковая да конопляным маслицем смазана. И как ловко! Ай да негодник – строишь из себя петушка невинного, а на самом деле котяра ты еще тот! Но тебе многому предстоит поучиться, молод ты, а чтоб угодить мартышкам, нужно быть свиньей толстокожей. И главное, не пали напрасно угли, а то перегоришь. Как только почувствуешь запах убытка, толкай осла дальше. Знаешь поговорку: «Было бы болото, а лягушки найдутся»? Но если видишь, что осел хвост свой задрал, – не теряйся, иди вперед в обход, как баран, чтобы потом самому впросак не попасть.

– И это, – ответил я, – благодарность за то, что твоя мечта сбылась и ты лицезрел меня наконец у Арнотянов!

– После того как ты водил меня за нос полгода. И кто в итоге остался в прикупе, я или ваша милость? Слава Богу, когда вы с дамой уехали, набежало старых толстосумов. Пантази, кажется, с самого своего рождения не видывал столько денег. Впрочем, это пустое; у каждого своя фортуна, и твоя лучше всех, ты – везунчик от Бога!

Безразличие, с которым я слушал, ничуть его не смущало.

– Есть некто, кому ты очень приглянулся, кто-то, кому ты всяк не ровня. Уж не знаю, черт ее дери, что она в тебе нашла, но просила, чтобы я устроил встречу с тобой.

Я не проявил интереса, а лишь заверил его, что вовсе не горю желанием пополнять ряды интеллектуалов, злоупотребляющих добротой доктора Нику.

– Э-э! – усмехнулся он. – Напрасно ты себя так бережешь, этого не избежать. Свалится на голову, когда не ждешь, вечером, по дороге домой, а то и вовсе застанет дома, прямо в постели. Разве не должны исполниться слова Писания: «…и сойдет в образе попугая»!

К чему эти страхи, дурачина? По моему глубокому убеждению, чем раньше это случится, тем лучше для тебя. Ты честно старался беречься – что ж, прощай, тревога: эту заразу дважды не подхватывают. И ты наконец расслабишься, отпустишь себя! Знаю, ты мне сейчас другое толковать будешь, но это же выход. Неужто ты хочешь отказаться от самых сладостных моментов из-за этих пустяков? Чего тебе еще ждать от этой жизни!

– Ты совершенно прав, – согласился я. – До свидания.

– Куда ты так спешишь, тебя Масинка ждет?

– Давай обсудим позже, сейчас я ищу Пашадиа и Пантази.

Я не лукавил: уже три дня я ничего о них не слышал. Что до Пашадиа – тут не было ничего удивительного, он вполне мог уехать в горы; но Пантази?

– Ну, если хочешь их найти, – сказал Пиргу, – тогда пойдем со мной.

– Куда?

– Вот тебе на! Ты еще спрашиваешь? К Арнотянам, к истинным Арнотянам.

Меня поразило именно то, что не кто иной, как сам Пантази, так упорно жаждал туда вернуться. Что могло его привлекать? Об игре не было и речи – он не был игроком, да и будь он им, эти мелкие ставки ничего не значили бы при его баснословном состоянии. Женщины? Но за те девять месяцев, что мы дружили и жили так близко друг от друга, я не слышал ни о каких его связях, даже о мимолетном капризе. И когда однажды речь зашла о тех куклах, что, по слухам, заменяют морякам жен в долгих плаваньях, и меня заверили, что эта гнусная молва вовсе не сказка: их покупают или делают на заказ, да еще с намеренным сходством, причем голландские – самые дорогие, приближенные к совершенному воплощению естественного существа, – я невольно подумал: а не скрывает ли и он в одном из своих вместительных сундуков, что загромождают его спальню, подобную куклу, которая могла бы быть точной копией его неверной незабвенной Ванды. И если не женщины, то что же еще побуждало его украшать жилище первыми весенними цветами, что появлялись в Бухаресте, оставляя их затем увядать в одиночестве? Цель этого обольстительного наряда, в который облачался сам фатум, чтобы достичь своей цели, осталась для меня непостижимой.

Но я, признаться, должен бы быть ему бесконечно благодарен. Всей моей жизни, сколь бы долгой она ни была, оказалось недостаточно, чтобы постичь ту бездну низости, на которую способна человеческая душа.