Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

дому Пашадиа, в вечерней полутьме его внутреннее освещение казалось чем-то фантастическим. Мима долго смотрела на дом, подробно расспрашивала о расположении комнат, о мебели, слугах, задавая мне множество вопросов, смысл которых я понял только тогда, когда произнесла последний, совершенно ошеломляющий: мог ли я когда-либо подумать, что она станет моей тетей? Она явно вознамерилась покорить Пашадиа, он был нужен ей, она хотела выйти за него замуж…

…будь мы уже тогда друзьями, я бы прямо сказал ей, чтобы она оставила эту затею. Я знал Пашадиа так же хорошо, как и Пантази. Последний был свирепым снобом, погрязшим в самых что ни на есть детских предрассудках, а другой в решающий момент оказывался таким же хитрым дельцом, как его дядя, контрабандист и ростовщик, и таким же суровым бюрократом, как его ученый отец. Нет, Пашадиа ни за что бы не пошел на такой шаг, ведь Мима была ему совершенно не по душе, он находил ее скучной и утомительной. Его привлекала Тита – ее характер был ему ближе. Она и сама напоминала одну из тех упрямых, яростных хищных птиц, что, даже смертельно раненные, со сломанными крыльями, собирают последние силы, чтобы наброситься на побеждающего врага. Поначалу я разделял мнение Пашадиа о Миме, но вскоре счел его несправедливым: то была сложная по своей природе, больная, смятенная душа, с запятнанной репутацией, возможно, даже еще более злая и опасная, чем ее изображала Масинка, но при этом приятная, невероятно притягательная, пленительная и сладкая, точно запретный плод, гибкая и живая, как пламя или морская волна. Ее душа металась между глубоким отчаянием и безудержным весельем, и когда казалось, что она окончательно сломлена, в ней вдруг вспыхивало нечто возвышенное и свободное. Ее внешность тоже была изменчивой: она представала то изможденной и бледной, с потухшим взглядом, то вдруг румяной и свежей, с расправленными плечами, влажным блеском губ и сияющими глазами. И даже ее изъян лишь придавал ей очарования. Она оставалась вечно желанной, но никто не мог обладать ею – подобно Сильфидам, дочерям воздуха, и Иелям, живущим в озерах, коих смертным не дано обнять. Ах! Не так уж дорого заплатили те два несчастных – один честью, другой жизнью – за счастье ее узнать…

…и она настойчиво просила моей поддержки, чтобы довести свой замысел до конца.

Я пообещал приложить все усилия, но одновременно предупредил, что решающее влияние на Пашадиа имею вовсе не я, а Пиргу. Я заметил, как Мима брезгливо сморщила носик под синей вуалью с бусинками… Я знал, что между ней и Горе произошло нечто, оставившее обоих крайне недовольными друг другом. На людях они вели себя как лучшие друзья: при встрече она принималась танцевать перед ним, напевая: «Приятель Горе – красавéц-удалéц и верхом, и пешком!», а он, прижав руку к сердцу, кланяясь, величал ее: «Госпожа, ваше величество, ваша светлость», говорил ей, что расстилает пред ней ковры, продает себя в вечное рабство, подтверждая это купчей, как у османов. За спиной же она обзывала его пройдохой и подонком, желая ему сгнить в доме для умалишенных или на каторге, он же поносил ее с яростью, называя вонючкой, чучелом, потаскухой, и молил Бога не покалечить его ноги, пока он не станцует хотя бы разок на ее могиле.

– Что ж, – ответила Мима, – в конце концов, мне придется поладить и с Пиргу.

На тот момент сделать это было непросто, поскольку Горе Пиргу перестал появляться у Арнотянов. Он самым счастливым образом решил вопрос со своей долей наследства, продав ее за цену почти вдвое выше, чем ожидал, какому-то своему родственнику, и благодаря этому в его жизни начались серьезные перемены. Он вступил в упаднический период, что, впрочем, можно было сказать и обо мне, который раньше старательно избегал его образа жизни, а теперь пошел по его стопам.

Это была отлаженная театральная постановка. Едва завидев друг друга, мы принимались изображать крайнюю спешку. Он задавал мне вопрос, куда и зачем я держу путь, и ответ всегда был один: «К Арнотянам, истинным Арнотянам».

Он сердился: «Вот как банный лист, ей-богу! Привязался – не отлепишь! Vous devenez agaçant avec vos Arnoteanos[34]; етить твою… Voyons, il faut être sérieux[35]». Помимо исконно румынских ругательств (впрочем, вошедших в привычку, от которой он не стремился избавляться), говорил он со мной только по-французски и как можно громче, чтобы все слышали. Когда мы были с ним на улице и если я видел, что к нам приближается незнакомая мне дама, я тотчас переходил на другую сторону, а если я ее знал, то сворачивал в переулки, куда-нибудь во двор. Он же, уступая ей дорогу, кричал во все горло: «Regardez, mon cher, quelle jolie femme, comme elle est jolie, elle est jolie comme tout!»[36] Как только дама удалялась, я возвращался. Он встречал меня с возмущенным видом: «Mais, mon pauvre ami, ne soyez pas idiot; vous êtes bête comme vos pieds!»[37] Оставляя меня, Пиргу шел вперед, широко расставляя ноги, потом через несколько шагов останавливался, надевал монокль, делал вид, что измеряет что-то кончиком трости вверху на доме, затем поворачивался ко мне, пыхтя и пожимая плечами, произносил: «Mais voyons, voyons!»[38] Далее следовала неотъемлемая прогулка по лавкам, чтобы поторговаться за мебель для дома, который он собирался построить в румынском стиле, затем – на блошиный рынок, за иконами. Он скупал все иконы, которые ему попадались там на глаза; за несколько дней стена комнаты в отеле на Каля Викторией, куда он переехал, была покрыта сверху донизу искаженными, иссохшими образами Пресвятой Богородицы и святых. Среди них особенно запомнился святой Харалампий – смуглый, со свирепым взглядом, попирающий ногами окованную цепями чуму. Но это было еще не всё! Если бы я питал к нему хоть малейшую привязанность, меня бы, несомненно, охватило беспокойство… Ибо произошло нечто поистине поразительное: Пиргу начал покупать книги! Встретив его однажды с четырьмя великолепно переплетенными томами под мышкой, я испытал подлинное изумление, разглядев на обложках имя Монтеня.

– Что это на тебя нашло? С чего ты вдруг Монтеня купил?! – воскликнул я.

– Ну, – сказал он мне с трогательной улыбкой, – Монтень всё же мил, у него есть свои достоинства.

Так он высказывался на всех дискуссиях в кругу своих новых друзей – известных адвокатов или университетских профессоров, людей перспективных и с будущим. Старых же своих товарищей по ремеслу он больше не замечал, делая вид, что не знает их, поэтому для меня было несравненным развлечением ходить в заведение, где к полуночи