Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

она и заразила Илинку. Поначалу недомогание казалось достаточно легким, и девушка полагала, что перенесет его на ногах, но внезапно болезнь вспыхнула с такой силой, что, несмотря на усилия всех врачей Бухареста и выписанного из Вены светила, несмотря на миллион, обещанный в награду тому, кто ее спасет, жизнь Илинки угасла.

В утро ее кончины я получил короткую записку от Пантази с просьбой взять на себя заботы о ее похоронах. Он и представить не мог, насколько эта просьба была для меня непосильной ношей. Мне срочно требовалась помощь, и я не знал никого более сведущего в подобных делах, чем Пиргу. Я отправился за ним, но отыскать его оказалось непросто. Я искал его везде: от улицы Витана, прозванной Деревянным настилом, до складов в Оборе, я кружил по городу, меняя извозчика за извозчиком и обходя все притоны, где он мог находиться. Но его нигде не было. Из всех, у кого я спрашивал, только Хараламбеску видел его накануне вечером, на ярмарке в Мошь, пьяного как свинья, в компании какой-то голодранки на сносях. Около двух часов дня я оставил поиски и решил набраться смелости и в одиночку выполнить печальную миссию. Но прежде, поскольку я так ничего и не ел со вчерашнего вечера и чувствовал, что усталость меня одолевает, я заглянул в кондитерскую Капша, чтобы взбодриться кофе и рюмкой кирша. И кого же я там увидел? Горе, Горикэ Пиргу собственной персоной. Он был изможденным, лицо его потемнело от злобы, а из уст его потоком изливались гневные проклятия.

– Я полагал, – сказал я, – что после вчерашнего головокружительного успеха ты будешь менее сварлив.

Он ухмыльнулся.

– Она была «di granda» и чуть не родила на мне, клянусь!

И пока он прихлебывал мой кофе, запивая его киршем, я поведал ему о проблеме. Мне не пришлось уговаривать его взять на себя все распоряжения о похоронах. Я предоставил ему полную свободу действий и не пожалел об этом. Илинку похоронили по-царски, подобно византийским императрицам: на третий день, в самый прекрасный майский день, мы проводили ее в последний путь, усыпав тело всеми цветами Бухареста. На похоронах меня поразило и одновременно обеспокоило отсутствие Пантази. Это чувство пересилило всё остальное: и горькое отчаяние тетки из Пьятры, терзаемой, должно быть, угрызениями совести, и двойное горе родителей, которые вместе с ребенком теряли и последнюю надежду на лучшую долю, и бесстыдно довольный вид сестер, ненавидевших покойную столь же сильно, сколь она их презирала. Едва Пиргу закончил свою речь, я поспешил в город. Беспокойство мое росло: я всерьез опасался, как бы Пантази не наложил на себя руки. Но, проходя мимо низких окон французской таверны, сквозь приоткрытые жалюзи я увидел его в обычном для него укромном углу. Он сидел за столиком, совершенно спокойно и даже с аппетитом поглощал еду и напитки. С того дня Пантази больше не появлялся в доме Арнотянов и никогда более не упоминал Илинку, как будто ее и вовсе не существовало…

* * *

…прошло три месяца с тех пор, как мы с Пантази вернулись к прежнему образу жизни: долгие, до полуночи, трапезы, блуждания до самого утра по незнакомым кварталам и пустынным улицам ради того, чтобы застать ослепительные в своей красоте закаты. Листва уже шелестела по-осеннему, она казалась гуще и тяжелее обычного, словно само время замедлило свой бег. И вот однажды, в полудреме, мне приснился сон, который до сих пор остается самым прекрасным видéнием в моей жизни.

В старинном дворе, в часовне Страстей Господних, три волхва[39], великие настоятели священного братства, в последний раз служили вечерню – безмолвную, прощальную службу. Мы были в длинных мантиях, с палашами у бедра и крестами на груди; всё облачение наше, не считая ярко-красных каблуков, было украшено и расшито лишь золотом и зеленью, зеленью и золотом. Мы ждали часа, когда окончится наша земная ссылка. Нежное пение колоколов возвещало, что божественная благодать снизошла на нас: нам, искушенным гордыней, предстояло взметнуться ввысь. Над хорами невидимые стражи опустили расшитые эмблемами хоругви, и у алтаря одна за другой погасли семь свечей. И мы втроем вступили на мост, перекинутый к закату над сводами, что в пустоте становились всё более и более гигантскими. Перед нами корчились и гримасничали шуты в пестрых причудливых нарядах, среди которых прыгал взад-вперед, размахивая черным платком, Пиргу. И мы растворялись в пурпуре заката…

Находясь всё еще под впечатлением от этого сна, я зашел в кафе, надеясь узнать какие-нибудь новости, и узнал, что Пашадиа умер. Его смерть поразила многих, но даже не сам ее факт, а обстоятельства, при которых она наступила. В последнее время Пашадиа, давно нигде не появлявшийся, жил с Рашеликой Нахмансон. Свирепое неистовство, с которым она предавалась сладострастию, вполне оправдывало данное Горикой прозвище «пиявка». Набросившись на не сопротивляющуюся ей добычу, она в конце концов «добила» жертву. С последним остатком мужской силы вытекла и жизнь – сердце перестало биться. Достойная своей великой прародительницы Юдифи, Рашелика не потеряла самообладания: она высвободила волосы из еще теплых рук покойника, оделась, привела себя в порядок и невозмутимо отправилась к комиссару полиции просить принять меры для вывоза трупа. Что с одобрения высшего начальства и было исполнено без лишних слов и суеты, ибо скандал в этом случае был бы излишним. Не правда ли? Так на рассвете, по своему обыкновению, Пашадиа вернулся домой в последний раз. Я немедленно поспешил туда. Приблизившись к его безрадостному жилищу, в вечерней тишине я увидел над деревьями нецветущего сада поднимающийся столб дыма. Рука надежного человека выполнила свой долг: верный своему коварству, человек сумел совершить после смерти самое изощренное из злодеяний. Я оплакивал гибель этого великого творения, но не его автора. Пашадиа угас в зените таланта; бессонные ночи, бдения, отрава и пороки иссушили его плоть, не коснувшись духа, который до конца сохранил трезвую и холодную ясность, сияя подобно звезде в хрустале морозных ночей. Ему повезло умереть прежде, чем старость и послевоенное лихолетье вновь подвергли бы его унизительному испытанию бедностью. Он избежал, возможно, еще более болезненного разочарования и отвержения, которое неизбежно постигло бы его при виде торжествующей правоты Пиргу. Он увидел бы Горикэ купающимся в роскоши благодаря выгодной женитьбе с приданым и удачному, разумеется не без взятки, разводу; увидел бы, как тот становится префектом, депутатом, сенатором и, наконец, полномочным министром, председательствующим в подкомитете по интеллектуальному сотрудничеству в Лиге Наций. Он наблюдал бы за тем, как тот предлагает своим иностранным коллегам, прибывающим в Румынию с подписным листом или очередным «расследованием», роскошное сибаритское