Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

– Кто это там, брат? – спрашивали они друг друга.

– Это англичанин, – заключали они, – можете его даже обругать, он не поймет.

И его оскорбляли: и со стороны входных дверей, и из-за столбов, и из-под столов слышалось: «Горе, Горикэ!» А он, равнодушный, как будто речь шла вовсе не о нем, зажигал дорогие сигареты, ел и пил – причем с тем бóльшим аппетитом, если всё это было на чужие деньги. Хоть Пиргу и хвастался бессрочными пригласительными в два престижных клуба города, он предпочитал старое, хорошо знакомое ему месте. Там он купался в лучах собственной значимости, выставляя напоказ богатство (все деньги он всегда носил при себе) и язвительно подтрунивая, демонстрировал свое превосходство над Пашадиа, с которым как раз был в ссоре. В этой игре постоянных насмешек Пашадиа однажды выиграл у него приличную сумму. Вместо того чтобы красиво уйти к своим влиятельным знакомым, будущим министрам, и послушать их интеллектуальные беседы об Анри Бергсоне и Гаагской конференции, Пиргу, раззадоренный ледяным равнодушием Пашадиа и насмешками окружающих, упрямо решил отыграться. В пылу азарта, потеряв контроль над собой, он сыграл необдуманно и проиграл… проиграл всё свое состояние. К рассвету Пашадиа, забрав большую долю выигрыша, удалился, оставив Пиргу на милость остальных игроков, чтобы те вытряхнули из него последние крохи. Когда утром он вошел к себе, вывернутый наизнанку, еще более опустошенный, чем его собственные карманы, он вдруг вспомнил о святом Харалампии. В порыве гнева, обвинив святого во всех неудачах, Горикэ сорвал с крючка образ и выбросил в окно, выходившее во внутренний двор гостиницы. Возможно, кто-то счел чудом – явление с неба иконы в наш грешный век. Не знаю… Но случилось другое, нечто, к чему, признаюсь, я не был готов и от чего даже ощутил смешанное чувство зависти и досады. Мне было трудно представить, что такой убогий человек может иметь столь крепкие нервы. Не позднее следующего вечера, примирившись с Пашадиа (если не с самой судьбой), в отличном настроении, Горикэ вновь появился у Арнотянов, готовый к очередной схватке.

Как-то раз, придя туда днем, мы с Пантази наткнулись на молодую, совершенно незнакомую нам девушку. Она стояла, уперев босую ногу в стул, и, тихонько напевая, штопала чулок. При нашем появлении она подняла голову и залилась стыдливым румянцем. И тогда я увидел, как сделавшийся вдруг бледным, словно смерть, Пантази прижал руку к груди и прошептал: «Боже мой, как она похожа!»

Так мы познакомились с «барышней» Илинкой Арнотяну. Я знал, что была еще одна дочка, самая младшая, которая с колыбели воспитывалась сестрой майорши – состоятельной бездетной вдовой, живущей в Пьятра-Нямц. Илинка провела шестнадцать лет в неге и покое этого романтического края с таинственными далями. Они, должно быть, напоминали добрым рыцарям, давшим городу название, их милую Швабию. Прозвище Немка, которое Мима дала этой «новой» сестре, подходило ей не только из-за места, где она выросла, но и из-за внешности. Ласковое молдавское солнце пощадило приглушенный блеск ее волос и перламутровую белизну кожи, придававшие образу мистическую красоту. В темноте она, казалось, могла излучать свет. Родители гордились ею больше всего на свете: Эльвира не переставала восхвалять ее красоту, а Майорикэ – ее прилежание. Илинка, безо всякого понукания или наставления, всегда была первой в учебе и готовилась перескочить через два класса. Это было неудивительно, ведь она носила имя мудрой и ученой княжны, прабабушки по линии рода Нягоев, дочери Петрашку Водэ, да и кто ж не знал, что труды одного из Арнотянов, Енэкицы Второго, ознаменовали начало возрождения румынской литературы! Она проводила дни, погруженная в книги, сидя в небрежной позе, тщательно скрывая свои ноги, словно стесняясь их миниатюрности. Лишенная юношеской живости и беззаботности, она избегала смеха и шуток, и в ее строгом взгляде, придававшем суровости детским чертам, читалось неприятие всего, что происходило вокруг.

Я согласился помочь ей повторить несколько предметов, в которых она считала себя слабой. Тем временем, разговаривая с ней на разные темы, я был поражен ее ясным умом, здравым и четким суждением. Однажды, когда я заметил, как редко встречается человек, который учится просто ради удовольствия, она ответила, что делает это с радостью, но по необходимости, исключительно чтобы получить профессию.

– Как, разве вам не суждено быть богатой?

(Было известно, что она была единственной наследницей тети, которая, благодаря солидной пенсии, ежегодно прибавляла свои и без того немалые накопления.)

– Именно так, но богатство, помимо того что его можно лишиться, не служит помехой для профессии, скорее наоборот.

– И вы собираетесь работать под своим именем?

– Почему бы и нет? Работать не стыдно; труд облагораживает.

Именно под своим именем она собиралась стать «учителкой», собственно, тем, кем она и хотела быть, ведь так ее бы больше ценили и уважали. «Уважали» – вот к чему она стремилась больше всего. Она прекрасно понимала, какую силу и привилегии могло дать ей ее фамилия и чем она ей обязана: авторитет имени, по-прежнему живой, проявился еще до того, как она осознала его истинное значение. Ярким примером служил экзамен, где надменный инспектор, пораженный ответами маленькой ученицы Илинки Арнотяну, мгновенно смягчился, едва узнал о ее принадлежности к знаменитому «историческому» роду. Он назвал ее «барышней» и нашел для нее лестные слова, ставя девочку всем в пример. А когда она ходила с тетей к госпоже Елене Куза, жившей по соседству, та почему-то всегда усаживала ее рядом с собой, на почетное место. Ответ Илинка узнала позже: всё потому, что она принадлежала к «настоящим Арнотянам». Да, это великое имя правителей, ученых и ктиторов она должна была носить с достоинством; достаточно было и того, что сестры уже успели запятнать его. Ах, эти сестры! Их можно было бы пожалеть, но жалость не мешала ей сурово осуждать их: почему они не сдерживались, как она, почему не боролись со своей природой? И я узнал, что, несмотря на внешнюю холодность, в этой девушке, похожей на замороженное «птичье молоко», рано заговорила горячая кровь ее бабушки. Терзаемая неистовыми бурями, она познала муки безжалостных ночей, когда хрупкое тело извивалось, сгорая от желания. Илинка страдала, полагая, что сходит с ума, но любое страдание было для нее предпочтительнее бесчестия. Вероятно, осознав, что ее откровенность зашла слишком далеко, она неловко сменила тему и спросила, верю ли я в ее успех на обоих экзаменах. Я же, сохраняя привычное хладнокровие, ответил, что у нее нет шансов: до первого экзамена она должна выйти замуж, а до второго – уехать