Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

бойкой и страстной, ей достаточно было одного взгляда мужчины, чтобы закатиться смехом и броситься ему на шею, а если ей попадался кто-то посмелее, кто не убегал в панике, нормальный, спокойный человек, то уже в следующий раз он избегал встречи с ней. Но Масинка легко нашла способ самым приличным образом поведать мне, как, по жестокой насмешке судьбы, эта высокая и хорошо сложенная девушка, даже немного грубоватая, не могла достичь женского совершенства: некий врожденный недостаток исключал возможность здорового и полного союза и, возможно, объяснял ее страстную склонность к противоестественным связям, заставлявшим терять даже ту малую рассудительность, которой она обладала; когда она прикипала к кому-то сердцем, то могла пойти на всё и даже больше: будучи по природе своей скупердяйкой, не гнушалась тратами, катала подругу на извозчике, покупала ей шелковые чулки, флаконы с духами. Прошлым летом с Рашеликой Нахмансон они прощебетали целый месяц и успели прокутить четыре тысячи леев, деньги, украденные у некоего Хараламбеску, когда тот уснул у нее, будучи пьяным. Она сама признавалась: заикнись ей кто-то о позоре, она бы спросила, с чем это едят. Вечером она раздевалась, не зашторив окна; когда в праздник Крещения в дом приходили попы, она встречала их обнаженной. Ну что тут сказать, несмотря на все свои недостатки – сварливость, вспыльчивость, упрямство, глупость и неуклюжесть и вопреки тому, что она всё делала шиворот-навыворот и к тому же была опасна и могла втянуть в неприятности, Мима всё же обладала неким шармом и умела казаться милой девушкой. Чего нельзя было сказать о ее младшей сестре, Тите. Та, будучи ленивой, небрежной и глуповатой, несмотря на свою живость и раскованность, кроме распутства, лжи и злобы, имела с Мимой еще одну общую черту – неряшливость. Ох, трудно представить и еще труднее описать, в каком состоянии они находились! В определенное время, особенно в жару, к ним нельзя было подойти из-за запаха, они замарывали место, где находились. Из-за какой-то детской болезни Тита затормозилась в развитии, а преждевременное развитие глухоты еще больше ожесточило ее и так злобный и несносный нрав. Из-за внешней и внутренней непривлекательности посетители стали ее избегать и нередко жаловаться, что она портит им настроение. Тем не менее клиентам она никогда не отказывала, а вольности себе позволяла только в темноте, на людях же, в обществе, вела себя почти изысканно, чему, конечно, она научилась отнюдь не у тех, кто ее вырастил. Она никогда не позволяла себе развалиться на канапе или вести себя фривольно на людях, от нее никогда не слышали ругани или непристойных выражений, которые позволяла себе ее сестра. Но там, где их непохожесть заходила так далеко, что достигала края пропасти между линиями двух родов, это ощущалось и во внешности, и характере. Расплющенная, расплывшаяся и расхлябанная, Мима явно была склонна к скорой полноте; лицо ее украшали курносый нос и маленькие зеленоватые глаза, спрятавшиеся под прямыми сросшимися бровями, а лоб ее был съеден густыми непослушными каштановыми волосами. Тита же была маленькой, сутулой, с нежными, тонко выточенными кистями и миниатюрными ножками, ее узкие плечи несли голову, словно принадлежавшую ктиторше фанариотской эпохи, украшенную карими раскосыми глазами, крючковатым длинным носом, тонкими поджатыми губками. Но сквозь различия проступало нечто общее: голос, чья красота меня потрясла. У каждой он был свой, уникальный, но одинаково плавный и чистый, струящийся словно песня, нежная и мелодичная, смешанная с ласковым шепотом ветра в кронах деревьев. И, быть может, его чарующая сила пробудила во мне то сострадание, с которым я внимал их печальным историям. В очередной раз я получил наглядное доказательство того, как глубоко укоренился грех в старых, обреченных на вымирание родах. Осознавая собственную никчемность, они не находят в себе сил для радикального, манихейского решения – добровольного ухода, который положил бы конец их греховному существованию. Сколько унижений и сколько боли они могли бы таким образом избежать.

Трогательное прощание с «Материнской душой» не уступало встрече. Со слезами на глазах майорша заверила меня, что такой подруги больше нет и не было в ее жизни. Мне хотелось было сказать ей, что и одной уже достаточно. Но когда Масинка оказалась за порогом, а я еще оставался внутри, кто-то дернул меня сзади за рукав. Это была Мима. Озорно указав в сторону моей спутницы, она быстро сделала средним пальцем очень красноречивый жест и разразилась хохотом.

Выйдя во двор, я смог убедиться, что у Арнотянов даже сам дом, где они жили, казался каким-то до странности ненормальным. К старому квадратному одноэтажному телу строения сзади было пристроено узкое, вытянутое вбок двухэтажное крыло, оставшееся неоштукатуренным, с ветхой, открытой террасой, которая опоясывала его сверху от одного конца до другого и выходила к своеобразной башне из досок, залатанной жестью, где находилась лестница. Это строение, которое днем осталось бы незамеченным, под лунным светом приобретало что-то таинственное, и я было остановился, чтобы рассмотреть его, как вдруг вздрогнул от ужаса. Оттуда доносился протяжный зловещий лай, переходящий в вой, непохожий на собачий.

– Опять привезли старуху, – сказала Масинка, – это мать майора. Бедняжка, всё никак не смилостивится Бог над ней, не приберет к себе.

Уже никто и не помнит, когда она потеряла рассудок. И хотя бы уже оставили ее в покое, не таскали бы туда-сюда. Ее дочь, богатая княгиня Канта из Молдовы, сводная сестра майора, то отдавала ее ему на попечение, то забирала обратно – зачем? – остается загадкой. Княгиня, судя по всему, и сама-то не была в ладах с головой… со своими музыкантами. Майорчик только и ждал, чтобы ему досталась мать в качестве подарка. Он бы и акафисты отслужил, и не потому что скучал – он знать ее не знал, – но ему на несколько месяцев перепадало немного деньжат – платила княгиня, а несчастная не была обузой: места много она не занимала, присматривать за ней не нужно было, вреда никому не причиняла, ничего не делала, не произносила ни слова и не двигалась, сидела сгорбившись, как пугало, в углу, на краю кровати. Лишь только в лунные ночи, даже если она не видела луны сквозь задернутые плотно шторы, она спускалась, ползала на четвереньках и лаяла – тот лай я и услышал тогда. Многое отдал бы, чтобы только не видеть это… чудовище.

Жива была еще Султана Негояну, некогда блиставшая, а ныне забытая, но существовавшая, казалось, в ином обличье, словно порожденном неким проклятьем, обреченная пережить ту славную амазонку, которой за несколько лет удалось – а тогда это было совсем непросто – поразить своей роскошью еще не объединенные