Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

его тупая пошлость. Давно хочу обратить твое внимание: ты должен избегать его, он опаснее, чем ты думаешь. Он на всё способен и не из тех людей, кого трусость удержит от преступлений, коих уже много на его совести. Будь осторожен: он решительно настроен против тебя, но, пока не имея возможности что-то предпринять, довольствуется тем, что обливает тебя грязью. На днях он всю ночь провел с Попонелом, высмеивая тебя. Да-да, с Попонелом, которому ты всякий раз, когда он вляпывается куда-то, бросаешься на помощь с той же наивностью, с какой сегодня вечером прибежал ко мне хлопотать за Пиргу.

К тому же я с прискорбием созерцал твою преступную слабость ко всему, что несет на себе печать падения: к людям, отмеченным пороками, к неудачникам, банкротам. Я не смог бы принять этого, даже если бы ты сказал, что всё это делается только из любопытства наблюдателя, для создания «набросков», ибо такой низкопробный товар гроша ломаного не стоит.

Богема – отвратительна, эта дрянная богема убивает, и часто не только в переносном смысле.

Прежде всего я дорожу тобой как человеком, как личностью, и даже больше, чем самой дружбой с тобой. У меня есть некоторые опасения, что ты обидишься за то, что я позволил себе это бестактное порицание всего твоего нынешнего бытия. Однако я охотно возьму свои слова обратно и буду готов публично принести извинения, если заверишь меня, что ты вполне счастлив и что после того, как ты пренебрег собственными интересами, ты не слышишь в себе стоны твоего уязвленного достоинства.

Знаешь, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа, – знаешь, сколь шатко, сколь жалко было мое существование долгие годы! Признаешь ли ты, что я имел бы полное право считать себя «мамзером» из Талмуда. Знаешь, как долго – grande mortalis aevi spatium[30] – мои усилия растворялись в небытии, не принося никакого смысла! Так вот, по тому времени, полному напряжения, смятения, лишений и унижений, я испытываю ностальгию… Тогда я чувствовал себя иначе. Как только гонения прекратились и я неожиданно обрел давно желанное, но уже не ожидаемое положение, тут же возникла пустота и недовольство.

Я никогда не считал себя романтиком, но мое самолюбие было уязвлено тем, что тридцать лет жизни в строгости и испытаниях, тридцать лет самопожертвования, учебы и труда не смогли мне дать того, что мне дали всего несколько ночей, проведенных с влиятельной женой одного важного сановника. Вскоре я пришел к убеждению, что мой головокружительный успех был лишь коварной ловушкой, расставленной судьбой, чтобы показать, как далеко может зайти ее ирония. Всё, чего я так страстно желал когда-то и добился: власть, деньги, почести, – не принесло мне никакого удовлетворения, а лишь раздражало и выводило из себя. Все чувства смешались и притупились: лесть казалась оскорблением, месть ощущалась пресной обыденной суетой. Выбора для меня не было, я должен был проявить стойкость и до конца держаться на своей позиции: либо обманывать себя и тем самым признать моральное банкротство своей жизни, либо действовать более гибко и объявить об отступлении. Эту гибкость я и проявил. И поскольку оставшаяся жизнь обещала быть беспросветной и бесцельной, я решил, что нет смысла дальше бороться с тем злым гением, который с юности приходил искушать меня по вечерам.

Те, кто знал меня, удивлялись, что я не покинул страну. Вспоминается история итальянца, который, приехав в Париж во времена Людовика XIV, был немедленно заключен в Бастилию и забыт там на тридцать пять лет. Когда, в начале Регентства, его наконец нашли, доказали его полную невиновность и даровали свободу, несчастный с грустью спросил, что ему с ней делать, и попросил оставить его в тюрьме. Я был, возможно, его воплощением в нашем мире. Что я мог еще найти? Зачем мне искать чего-то? В мире нет ничего, что бы меня интересовало или приносило отраду, ровным счетом ничего. Даже то, что было мне так дорого – наука, искусство, чтение, письмо, – если я теперь и занимаюсь этим, то лишь чтобы скоротать часы. По правде говоря, я могу сказать, не прибегая к выспренности, что я не живу. Давно уже моя душа дремлет на пороге обители Смерти, ожидая, когда распахнутся врата. Ожидание подходит к концу. Вскоре наступит великое забвение…

– Забвение? – воскликнул я. – Боже упаси! Труд, которому вы посвятили более тридцати лет, увидит свет и дарует вам бессмертие.

– Нет! Рукопись погибнет вместе со мной. Когда мои глаза закроются навеки, рука надежного человека предаст огню всё, что я создал. Ты, верно, заметил, что в моем кабинете шкафы встроены в ниши и занавешены шторами. Это сделано для того, чтобы не было видно, что у них нет дна: они открываются в галерею. Прежде чем двери в кабинет отворят и опечатают, невидимая рука успеет исполнить свой долг.

Меня сковал ужас, ведь я прекрасно знал, что он не был человеком, склонным к шуткам. Участь творений, которые могли бы озарить века своим великолепием, была предрешена. Труды, достойные Тацита, для создания которых он приобрел перо кардинала де Реца и чернила Сен-Симона, были обречены. И меня охватило нестерпимое сожаление.

– Детство я провел за границей, – продолжил он, – я не знал, что здесь мы прозябаем у врат Востока, где мерило добродетели вывернуто наизнанку, где ничто не воспринимается всерьез. С упрямством, что не делает чести моему уму, но о котором я не жалею, ибо, если бы мне и пришлось начинать всё заново, я бы поступил так же, я бы не согласился приспосабливаться, ловчить, подстраиваться, хотя и усвоил, что «Si Romae vivis, romano vivite more»[31]. Безусловно, меня воспринимали как чужака, и поэтому весь мир стал казаться мне враждебным. С тяжелым чувством мне пришлось вступить в борьбу, которая не была для меня естественна. Поскольку я слишком колко отвечал на иронию и любые попытки меня задеть, вокруг моих сочинений возникла негласная договоренность о полном молчании, своего рода заговор, чтобы лишить всяческого внимания, изничтожить забвением. Я пришел к выводу, что единственный способ отомстить недругам – не оставить после себя ничего, чем могли бы воспользоваться и чем могли бы насладиться другие. Поскольку по своей природе я лишен низменного чувства тщеславия, я счел этот заговор желанным и сам присоединился к нему. «Неблагодарная родина, ты не получишь моих костей» – эти слова Сципион Африканский завещал выгравировать на своей могиле. Кости я оставляю, а плоды моего разума, моих идей и размышлений – нет!

Мне показалось, что он обеспокоенно посмотрел на часы, тогда я встал, готовясь откланяться.

– Посиди еще немного, – сказал он настойчиво, –