Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

Ну что еще сказать? Они всё перерыли и перетрясли, просмотрели каждый клочок бумаги – никакого упоминания о последней воле дядюшки, следовательно, в тот самый час, который я назначил часом моей кончины, я, будучи ближайшим родственником убитого, оказался наследником его огромного состояния.

Поначалу этому повороту событий, столь же неожиданному, сколь и счастливому, больше меня обрадовались те, кто жил за мой счет, – мои пиявки. Они было решили, что я сорвал приличный куш. Но их постигло быстрое и горькое разочарование. Можно сказать, что от неизвестного дяди вместе с состоянием я унаследовал и кое-что из его привычек. Вскоре я принял решение закрыть дом у Красного родника и переехать в дом дяди. Лошадей, экипажи, породистых собак – всё распродал, лишних слуг отпустил, друзей от себя отдалил, развлечениям положил конец. Я ограничил свое пребывание здесь ровно настолько, насколько мне было необходимо для улаживания всех вопросов перед моим окончательным отбытием, ни дня более.

По сути, отказавшись от решения свести счеты с жизнью, я лишь изменил способ смерти, отдалившись от своего прошлого. Впрочем, со временем я всё равно бы оказался в добровольном изгнании. Какие еще искушения могли препятствовать этому? Может быть, чины и почести? Но на что я мог претендовать в стране, где отец не захотел стать министром, а прадед – господарем? И потом, я бы не пожертвовал своей свободой даже ради того, чтобы быть удостоенным чести носить императорский вензель в рядах гвардии. Отныне моими господами были только фантазия и прихоть. Иначе я бы счел себя недостойным такой удачи.

А удача благоволила мне. И весьма щедро. Послушай. Мне оставалось провести в Бухаресте еще одну ночь. Перед уходом ко сну я решил выложить из комода свой паспорт и, потянув за ящик, куда его положил, вдруг обнаружил, что ящик заклинило, так как он был набит всякими бумагами. Я целый час дергал и тряс его, но в итоге он мне поддался. За этим последовала очередная «радость»: проклятый паспорт, который я положил сверху, после всей этой возни упал за ящики, но ящики не выдвигались из пазов до конца. Мне захотелось искрошить комод топором, но из-за моей слабости к старым вещам – а это был старый, к слову весьма уродливый, комод в стиле ампир из красного дерева – я пощадил его, ограничившись тем, что отломал заднюю стенку. Наконец я нашел свой паспорт… но не только… Там еще находился большой помятый желтый конверт с пятью черными восковыми печатями. На конверте было написано: «Мое завещ.»

Неведомое доселе чувство охватило меня, пронзив каждую клеточку тела. Я огляделся, хотя прекрасно знал, что был в доме один. Снаружи по ставням барабанил октябрьский дождь. Я вскрыл конверт и, затаив дыхание, прочел последнюю волю дяди: всё его движимое и недвижимое имущество он завещал попечительскому совету больниц. С ужасом я смотрел на это беспощадное оружие, которое, попав в чужие руки, стало бы для меня смертельным, и успокоился лишь тогда, когда оно через несколько мгновений превратилось в пепел. Быть может, я поступил несправедливо, но отвечать за это придется только перед самим Сущим, который, как говорила тетушка Смаранда, для наших грехов имеет особую меру и ловчит с весами. Без малейшей капли стыда я вспоминаю, что тогда какая-то пара строк заставила меня дрожать, меня, который не раз невозмутимо смотрел в лицо Смерти. Потому что на этот раз речь шла о моем имуществе, а в целом мире с некоторых пор для меня нет ничего более святого. Богатство – это всё, и я ставлю его выше чести, здоровья, даже жизни. Если бы в ту ночь мне пришлось совершить что-то более тяжкое, чем уничтожить клочок бумаги, уж поверь, я бы не колебался… Малодушие не было мне свойственно!

Грешно было бы упустить это богатство из рук. Без него мой род перед своим исчезновением не смог бы вернуться к своему истинному предназначению, главному и единственному, – свободно двигаться вперед на волнах жизни. Я убежден, что благородное применение, которое я ему нашел, искупило, даже с избытком, те беззакония, ценой которых дядюшка приобрел его. За тридцать лет, что провел в море, я, пожалуй, пробороздил больше морских просторов, чем все вместе взятые мои предки-моряки смогли преодолеть за всю свою жизнь. И часто в себе я чувствовал их радость, ведь я нес их стяг с изображением лебедя, пронзенного стрелой, по морям, о коих они даже не подозревали.

Официант уже начал кружить вокруг нас, и я сделал ему знак, чтобы тот принес счет. Заведение опустело. Мы вышли. На улице стало проясняться и заметно похолодало.

– Да, друг мой, – сказал он после небольшой паузы, – имущество! Если бы не забота о нем, я бы сюда больше не вернулся. Восстание девятьсот седьмого года заставило меня задуматься, и чтобы не жить с постоянным страхом потерять свои поместья, я наконец в этом году решил приехать и продать их, пусть даже с небольшим убытком. Однако же мне предложили безумные деньги, и кто, как ты думаешь? – крестьяне! Мне было суждено, чтобы эти люди еще раз меня обогатили; нет, правду тебе говорю, ты не знаешь, какие они порядочные, как держат свое слово. Но и какая видна разница между теми, кого я видел в детстве у Красного родника, ползающими по крыльцу перед тетей Смарандой, словно собаки, ослепленные лучами ее величия, и их детьми, нынешними предводителями, с гордой осанкой, которые смотрят прямо в глаза и разговаривают со мной на равных. Меня удивляет, откуда у них столько денег, чтобы так легко купить тридцать восемь тысяч десятин земли. Я рассчитывал, что так же легко пойдет и продажа зданий в Бухаресте, но сильно ошибся; я не мог продать самую ветхую, несчастную лавчонку у католической церкви Бэрэтии. Вот уже восемь месяцев меня водят за нос какие-то ничтожные торгаши. Даже когда я вкладывался в нефтяные паи в Амстердаме, которые приносят мне более трех четвертей дохода, не было столько споров. Судя по всему, они уловили мое нетерпеливое желание уехать.

Несмотря на очарование стольких дорогих воспоминаний, пребывание в этом городе с самого момента моего появления здесь показалось мне ссылкой, и такое чувство меня охватывает каждый раз, когда я схожу на сушу, в любом месте. С землей меня примиряет только страсть к цветам, единственная страсть, которую тоска по морю не смогла заглушить во мне… Как и моя прабабка Пауна, которая впервые привезла в Валахию несколько разных сортов и сажала их десятинами в Пажере, я тоже без ума от цветов. Ради