Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

часа. Перед тем как распрощаться, отец оставил их ненадолго одних и прошел в опочивальню к матери; вернувшись, он проводил неожиданных гостей до улицы, к экипажу. Вечером я узнал, что отец попросил согласие матери на отказ от должности министра.

К слову, обычно отец не принимал никаких решений, не посоветовавшись с матерью, опасаясь, что спокойствие, царящее в нашем гнездышке, может нарушиться. Что, разумеется, имело и отрицательные стороны. Из-за этого, несмотря на материальное благополучие, мы жили намного ниже своих возможностей, жизнь наша была не такой, как подобало боярскому роду, ибо мама боялась даже незначительных перемен. Никогда у нее не возникло желания покинуть Бухарест, и боже упаси ей было поехать в усадьбу, на виноградник, на вóды – вероятно, в этих путешествиях в какой-нибудь колымаге в Борсек или Зизин была бы своя прелесть. Даже из дома она выбиралась с большой неохотой. Кто бы мог подумать, что именно ей суждено было произвести на свет человека, который много раз обойдет земной шар!

Бедная мама, как ей было сложно! Она не выносила холода, страдала от жары, избегала солнца и ветра, свет причинял ей боль, а темнота угнетала, любой, даже незначительный звук заставлял ее вздрагивать от страха. При виде крови она падала в обморок. Праздники, сопровождавшиеся многочисленными приемами в ее честь, не приносили ей ничего, кроме усталости. Ей не нужны были друзья своего круга, вместо этого у нас ежедневно собиралось шумное общество: ярко одетые, пахнущие бедностью, с резкими манерами женщины, жены священников, повитухи, торговки сладостями, простолюдинки, умеющие гадать на картах или по кофейной гуще. Ей особенно нравилось одеваться в крестьянскую одежду: юбку и платок, носить на шее коралл или монеты, и она честно признавалась, что музыканты-цыгане ей нравятся больше итальянской оперы. «Аникуца глуповата», – обычно говорила о маме тетушка Смаранда. И когда после ее смерти нам достались большие дома с часовней у Красного родника[22], именно мама не захотела, чтобы мы туда переехали, сказав, что в районе Земляного моста, или Моста пастрамы, как его называли раньше, было красивее. Быть может, она была права: между церквями Святого Константина и Святого Елевферия, от сада Джафера до Прикопоайа, там, где сегодня царит мерзость запустения, были высажены бесчисленные сады: одни плодовые деревья, сирень, виноградные арки. Ромашка и алтей заполоняли дворы, повсюду были видны олеандр, гранат, померанец, на окнах плотно друг к другу стояли горшки с гвоздикой, геранью, фуксией, душистым горошком и фиалками. А дальше, за речкой, заслоняя горизонт, раскинулся, утопая в зелени, холм Котрочень!

Друг мой неожиданно замолчал, улыбнулся, потом не спеша прикурил сигарету, заказал кофе и вино. И тут же продолжил.

– …В ярко освещенной гостиной увешанные драгоценностями дамы в пышных платьях на кринолинах, бояре с бакенбардами или эспаньолками, на шеях которых сверкают алмазные звезды Нишана, в низком поклоне целуют руку маленькой сухопарой старушке в зеленом платье, с выцветшими голубыми глазами и морковного оттенка волосами. Несмотря на преклонный возраст, вид у нее величественный: прямая спина, высоко поднятая голова, надменный взгляд, речь четкая и повелевающая. Уже семь лет, как она вернулась из своей последней поездки в Баден-Баден и не выходит из дома, но, поскольку одиночество ей ненавистно, а сон теперь редок, каждый вечер после обеда, накрытого на двенадцать персон, она устраивает дружеские приемы.

Вместе с ней угасал один из последних отблесков прежнего мира. Она застала иные, добрые времена: в 1871 году, когда она умерла, ей было восемьдесят восемь лет, семьдесят два года из которых она оставалась вдовой. Брак с греческим принцем, юнцом-обжорой, был недолог. Он объедался смородиной и страдал от непроходимости кишечника. С тех пор она больше не хотела выходить замуж и провела значительную часть своей долгой жизни «в кругу своих», вращаясь среди сливок аристократии. Верная до фанатизма предрассудкам своего круга, она могла бы заставить кого угодно простить ее надменность, едва тот услышит, как она говорит. Дар, которым она обладала, был еще более поразительным, чем ее выдающаяся память. У нее были свои особые способы повествования о любых мелочах, пустяках: когда она рассказывала, казалось, словно читала страницы из прекрасной книги. Она была воплощением здравого смысла, настоящей скалой: никаких заблуждений, никаких странностей, но одевалась она всегда не иначе как в зеленое и не носила никаких других драгоценных камней, кроме изумрудов. Со временем зеленый цвет потемнел, скрылся под покровом черной кружевной вуали, и, только когда укладывали в гроб, ее нарядили, согласно последней воле, в подвенечное люстриновое светло-оранжевое платье.

Покойся с миром! То чувство признательности к ней, которое я до сих пор храню в своем сердце, стало для меня непреложной истиной. Помимо ее значительного состояния, она оставила мне это священное сокровище, коими являются правила и обычаи, и весь мой невидимый стержень, мое духовное ядро – это ее творение, только ее; наставляя меня с юных лет, она пробудила во мне устремления, несущие отпечаток веков. От нее я узнал, что я тоже принадлежу к тем, кому от Бога дано повелевать, тем, кто своим богатством и славой возвышается над простыми смертными. И память о ней помогала мне преодолевать трудности решающих моментов моей дальнейшей жизни. В лихорадке горестей и сомнений видéние ее светлости всегда возникало передо мной весьма безмятежным, в зеленом одеянии, украшенное с головы до ног сверкающими зелеными камнями.

Ежедневно после обеда меня отводили к ней домой. Там я присутствовал при ее долгих приготовлениях к вечеру и слушал рассказы. Она знала всех представителей высшего общества за последние три четверти века, несколько раз ей довелось увидеть Наполеона I, который однажды даже с ней заговорил, она также была со своим отцом в Вене во время Конгресса[23], танцевала с императором Александром и Меттернихом, а в Италии ей выражали свое почтение Шатобриан и Байрон. Чтобы не потерять пожизненную пенсию за своего мужа, генерал-майора, занимавшего должность каймакама[24], назначенную по приказу императора Николая, с 1830 года она больше не ступала на землю Франции, которую люто ненавидела, особенно с той поры, как началась «преступная», как она ее характеризовала, Крымская война. Тем не менее после греческого именно французский язык вызывал у нее симпатию, французский аристократического, старого двора – изысканный и колкий, пропитанный ароматами бергамота и мускуса. При упоминании о каком-либо событии или факте из истории нашего рода она переходила на румынский, и тогда рассказ озарялся мистическим светом; она находила великолепные слова и выражения, чтобы поведать о долгом противостоянии языческому захватчику, о бесстрашном мученичестве, о благочестии, превозмогающем суровые испытания. С каким чувством она рассказывала о предательстве, настигшем двух великих