Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

спустя тридцать лет, моя любовь к Ванде не угасла, хотя расстояние и время сделали эту любовь почти мистической: я люблю уже не саму Ванду во плоти, которая если и жива, то уже изменилась, увяла, состарилась, но воспоминание о ней, невыразимо трогательное и нежное. А в женщинах, которые отныне появлялись в моей жизни, я любил лишь сходство с ней: в одних находил ее светлые волосы или зеленоватые глаза, в других – грусть улыбки, плавность походки или мелодию голоса, так меня очаровавшего… Вот почему недавно я согласился с Пашадиа, когда тот говорил, что в любви видит только фетишизм. Да, фетишизм, фетишизм…

Он пожал плечами и выбросил сигарету, пепел которой так и не осыпался, пока он спокойно рассказывал историю своей жизни. Затем он попросил фруктов, вина покрепче и еще кофе. Сделав несколько глотков, он продолжил.

– В желании забыться я окунулся в вихрь бурной жизни с такой силой, что моя разгульная и расточительная натура вызвала шок даже у самого Бухареста. Целый год в районе Красного родника, куда я переехал, вечеринки до рассвета шли одна за другой. Я собрал себе многочисленную свиту из самых сомнительных личностей: когда я отправлялся на охоту или объезжал окрестные монастыри, меня сопровождал кортеж из как минимум двадцати повозок, набитых доверху, не считая слуг с провизией и моего цыганского оркестра. Правда, не было ни разу, чтобы я оставался чем-то недовольным: люди наперебой старались исполнить мои прихоти и доставить мне удовольствие; часто их рвение заходило даже слишком далеко: достаточно было днем обмолвиться, что мне нравится какая-то женщина, чтобы вечером она оказалась в моей постели. Были мужчины, которые приводили ко мне своих жен, а братья – сестер. Но это стоило мне слишком дорого, и чтобы покрыть подобные расходы, после того как прокутил все унаследованные деньги, я начал набирать долги. Как только я оказывался на мели, дядька Скарлат по прозвищу Ибрик[26], старый беспутный негодяй, жулик, барышник и, скажем так, человек с весьма сомнительной репутацией, тут же находил мне займы под дикие проценты. Я запутывался всё больше и больше. В назначенные сроки я был вынужден оплачивать налоги, арендную плату, подписывать всё новые и новые векселя. Иногда я подписывал бумаги не глядя, не вникая в их суть, пока однажды утром, отправив дядьку Скарлата за деньгами, я не получил ответ, что «корова доиться перестала» и скоро мне придется расплачиваться по всем счетам. Он, криво усмехнувшись, принялся мне втолковывать, что куда разумнее самому избавиться от своего имущества, чем дожидаться, пока меня выставят на торги. Он обещал подыскать мне покупателя. Я попросил его пока что найти мне немедля кое-какие деньги: был канун моего дня рождения, и я хотел (по определенной причине) отпраздновать его как следует. Я доверил ему несколько вещей госпожи Смаранды, кое-какие украшения, чтобы он заложил их.

– Нам очень повезло, – сказал он, вернувшись с немалыми деньгами, – опоздай я на четверть часа, и мой приятель бы уже уехал. И мы бы остались ни с чем.

Я и в этот раз не стал спрашивать, кто этот таинственный ростовщик; какое мне было до этого дело? Накануне моего дня рождения я поручил дядьке Скарлату заняться приготовлениями и приглашениями, а сам заперся в моем кабинете под названием «Драгоценности», где до вечера сжигал семейные бумаги. Я поужинал в одиночестве в ресторане «Гюго», а затем пустился бродить по улицам. До сих пор не могу забыть ту туманную и холодную апрельскую ночь, полную луну, напоминающую взбитую сметану, воздух, пропитанный легким благоуханием цветущего терновника. Та ночь для меня должна была стать последней. Нет, не из-за потери состояния я хотел оставить этот мир, отнюдь: я тратил деньги, потому что давно решил покончить с жизнью, которая меня утомила; проживая ее, я чувствовал, как глубже становится моя врожденная печаль, в жизненных удовольствиях я находил лишь разочарование и отвращение.

Итак, чтобы исчезнуть из мира живых, я выбрал день, когда мне исполнялось двадцать три года. Я собирался уйти в самый разгар празднования и больше не возвращаться; никто не узнал бы, что со мной произошло, тайна моей гибели осталась бы навеки неразгаданной – я позаботился об этом. Перед рассветом меня посетили милые моему сердцу видéния из детства, и я ощутил чувство нежности, но не трепет. Ясность ума, с которой мои предки встречали смерть, не покидала и меня. Полный спокойствия, я вернулся домой, где нашел записку, присланную мне поздно вечером. Меня извещали о необходимости явиться в суд к полудню. Там я узнал, что накануне был убит мой дядя Йоргу.

Хоть я и приходился двоюродным племянником, но вживую никогда его не видел. Неудачный брак, а затем и другие разногласия навсегда отдалили сначала его отца, а позже и самого Йоргу от остальных родственников. Его ненависть к ним, подпитанная чувством досады оттого, что не в силах был воздать им по заслугам, встречала глубокое презрение, которое я не могу и не хочу разделять. Он был незаурядной личностью! Вместо того чтобы по-барски наслаждаться бездельем, тратя наследство, оставшееся от родителей, он с молодых лет впрягся в тяжелый труд: арендовал земли, водоемы, таможни, соляные копи, почту, занимался обширной торговлей лесом и шерстью, построил гостиницу в Бухаресте и пристань на Дунае. И судьба щедро вознаградила его за смелость и трудолюбие. Во время войны, будучи фактически главным интендантом армии, он стал самым богатым человеком в стране. Это не помешало ему заниматься ростовщичеством, выдавая нуждающимся мизерные ссуды в один-два золотых под залог и с процентами. В борьбе за обогащение он не стеснялся в выборе средств. Так, незадолго до смерти, с помощью подстрекательства и подкупа, он со скандалом выиграл старое судебное дело с упрямыми крестьянами из села Тороипану на реке Няжлов и отправился туда проводить межевание. Когда он въехал на лесную дорогу, его неожиданно остановила и окружила толпа вооруженных крестьян. Спрыгнув на землю, он было достал два пистолета, но выстрелить не успел. Его схватили, распяли на лестнице экипажа и зверски убили.

Меня пригласили присутствовать при вскрытии его мрачного жилища в Мынтуляса, запечатанного накануне вечером. Я не мог себе представить, чтобы кто-то, каким бы скупым ни был, мог жить в такой нищете. Я безучастно наблюдал, как полиция обыскивала комнаты, как вдруг меня охватило живое изумление, когда при мне открыли огромный железный шкаф. И удивили меня отнюдь не сокровища, хранящиеся внутри, а находившиеся среди них броши, которые накануне я отдал дядьке Скарлату, чтобы он заложил их. Позже там обнаружилась толстая пачка моих векселей.