Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

в самом центре Бухареста, на Каля Викторией, где царило необычайное оживление. Газетчики торопливо распаковывали стопки со свежими тиражами, крича изо всех сил: «Отставка правительства!» Возле дворцового сада я услышал, как меня кто-то зовет из экипажа с поднятым козырьком. Это был Пиргу.

– Доктор, – сказал он мне, – немедленно идите к Пашадиа и скажите ему, чтобы он оставил все свои дела и незамедлительно пошел сегодня же, как можно скорее, поговорил про мои дела, «натянул вожжи», безотлагательно.

Я спросил, почему он сам не идет?

– У меня нет времени, – объяснил он, – я занят похоронами: умер Мишу; нужно помочь несчастной вдове, ведь в трудные часы и проявляется дружба. Сейчас я иду с еврейского кладбища и спешу в издательство. Ах, теперь эта битва за дома: Файбиш, старый Нахмансон, банкрот, он построил их на месте, купленном на имя покойной уважаемой балабусты, матери Мишу. Он туда всё свое состояние вбухал. Ну и дал дубу: Мишу оставляет их Рашелике, понятное дело. Ты думаешь, она дура? – первый ее муж, Пинхасу, тоже ей всё оставил. Увидишь потом ее в трауре! Ах, чертовка, черная вдова, черная вдова! Коварная женщина, mon cher, честное слово! Мишу умирал, а мы в соседней комнате… tu comprends?[28] Пиявка, не иначе, умотала меня. Иди немедленно, пока эта труперда не вышла, шлюха. Я рассчитываю на тебя, не так ли? – И, ругаясь, приказал извозчику гнать. – Приходи послезавтра на кладбище, – высунув голову, крикнул он мне, удаляясь. – Обещай мне!

* * *

Profundum est cor super omnia – et homo est – et quis cognoscet eum?

Jer. XVII: 9[29]

Вооружившись смелостью – той, что появляется, когда ты просишь не за себя, а за ближнего, – четверть часа спустя я уже звонил в дверь к Пашадиа.

Он был у себя. Во дворе, чуть поодаль, мерцали фонари двухместного экипажа.

На этот раз меня не стали провожать, как прежде, прямо к нему в кабинет. Старый слуга, открывший мне дверь и избавивший от пальто и шляпы, попросил подождать. Я заметил, что вестибюль освещался лишь пламенем нескольких поленьев, весело горевших глубоко в камине; их отблески причудливо оживляли старинные полотна на стенах. Эти отблески будто раскрывали окно в прошлое, оживляя потрясающие виды мира мучеников и страстей. Опершись на копья, центурионы Домициана или Деция и всадники пустыни, приручившие диких жеребцов, наслаждались зрелищем жестокой агонии распятых дев и пронзенных стрелами младенцев, умирающих на фоне унылой листвы и мрачного бега облаков. В этих полотнах я увидел символ душевных мук Пашадиа.

Один из слуг зажег канделябр, и свет сразу же вспыхнул, отражаясь в зеркалах тысячами огней. Вскоре другой служка вернулся, чтобы сообщить, что меня приглашают наверх.

Я впервые поднялся по главной лестнице, охраняемой барочными сфинксами; меня провели через комнаты, еще более наполненные ценными вещами, чем те, что были внизу в вестибюле. Создавалось впечатление, что я в музее, а не в жилом доме. У порога последней комнаты я на мгновение остановился в изумлении.

Вне всякого сомнения, Пашадиа надел фрак, ленты, кресты, звезды совсем не для того, чтобы пойти в дом свиданий или игорный дом. Но еще больше меня удивили перемены, произошедшие с ним, обнаруженные мною после того, как я приблизился к нему и начал разговор: он казался помолодевшим, легко двигался, с лица исчезли все следы усталости, глаза ярко блестели, даже голос звучал иначе – чисто, с оттенком холодного металла. Посему его уверения в том, что он давно не испытывал подобной скуки, вызвали у меня изрядное недоверие.

На него свалилась совершенно непредвиденная напасть. Высокопоставленный австрийский господин, путешествовавший с женой в Египет, проезжая через Бухарест, остановился здесь на три дня. Сразу по приезде он начал искать встречи с Пашадиа, с которым учился когда-то. Они не оставляли его ни на минуту, ни он, ни его жена; Пашадиа был вынужден сопровождать ее в «Фурнику», чтобы вместе выбирать румынские блузы. Вдобавок ко всему супруги настояли, чтобы Пашадиа не пропустил званый обед, который посольство устраивало в тот вечер в их честь.

Мысленно я пожелал ему от всей души как можно чаще испытывать подобные скучные моменты. Одновременно я задавался вопросом, не был ли он глубоко обеспокоен, зная, что в течение часа или двух ему предстоит вновь прожить моменты жизни, для которой он был предназначен, его настоящей жизни. Не зарождалось ли в нем запоздалое раскаяние в том, что он от нее отказался? И я начал украдкой всматриваться в него. Замкнутый и холодный, он оставался непроницаемым, но, несомненно, во всём его существе что-то благородное и древнее оплакивало свой конец.

Я сказал ему, что, будь я на его месте, я бы почувствовал себя не просто польщенным, но и глубоко тронутым: эти люди были к нему предельно любезны, демонстрируя искреннюю и теплую дружбу.

– Ошибаешься. Всё это они делают лишь из корыстных побуждений. Путешествие это маскирует важную политическую миссию. Три года на Балканах уже тлеет огонь; канцелярии работают не покладая рук. Вспомнили даже обо мне… Нет, поверь, просто так, без всякой выгоды, люди делают только гадости. Добро и удовольствие всегда имеют свою цену.

Поскольку речь зашла о дружбе и добрых делах, я счел уместным рассказать о цели моего визита. Он улыбнулся.

– Может, я и сумасшедший, как говорят люди, но не настолько, чтобы сделать из Пиргу человека. Нет!

Тем не менее раньше я слышал, и не раз, как он торжественно обещал своему нерасстанному другу Горикэ всю свою поддержку, развеивая его страхи перед неудачей.

– Мало того что я не просто не буду содействовать его назначению, – добавил он, – но и специально позабочусь о том, чтобы воспрепятствовать этому. И это не первый раз, когда я так с ним поступаю. Думаешь, он бы не добился успеха до сих пор, будучи таким пройдохой, разве не очевидно, что он давно бы уже получил пост начальника штаба, префекта, генерального секретаря, депутата. Неужто он не женился бы удачно, если бы я не вставал на его пути? Это, безусловно, самое правильное, что я сделал в жизни, самое честное. Поступить иначе было бы аморально. И кроме того, если бы я позволил ему выдвинуться на какую-нибудь высокую должность, я бы потерял его. Он бы меня покинул, а мне очень трудно обойтись без его услуг.

Увы, чтобы я мог охотиться без страха и не пачкаться в топях порока, мне приходится общаться с этой гиеной, кормить ее, терпеть ее зловоние. Но что тебя побуждает водить знакомство с Пиргу? Вряд ли тебя привлекает