Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале

К слову, то было не пустое подобострастие; разве можно было не сойти с ума от нее? И не потому, что она оставалась красивой, несмотря на возраст, который она успешно обманывала, как обманула двух своих мужей и еще неизвестно скольких мужчин, а потому, что в ней было такое неодолимое притяжение, магнетизм, который исходил от ее жестов, манер, взгляда. Я, естественно, передумал уходить и стал свидетелем необычайно теплого даже для румынских краев приема. В порыве искренней радости хозяйка дома и две девушки обрушились на новую гостью, осыпая ее объятиями и поцелуями. Они буквально завалили ее вопросами о том, как прошла поездка в Ниццу, разглядывали ее со всех сторон, ощупывали, не давая ей и рта раскрыть, настаивали, чтобы она что-нибудь выпила. С некоторой неохотой «Материнская душа» решила выпить кофе и согласилась на куантро. Однако она отказалась стать четвертым игроком за карточным столом и села со мной за маленький столик напротив зеркала, в котором было видно всё, что происходило в соседней гостиной, где продолжалась игра.

Она поинтересовалась, почему я так спешил уехать – какое-нибудь «rendez-vous»? Я не стал скрывать правды. Она признала, что я отчасти прав: ну кому может быть приятно присутствие Фросы Божоджеску или Горе Пиргу? Но чего же я, собственно, ожидал? – так заведено везде, где играют и живут за счет игры. Но разве это имело значение, коль взамен мне выпало счастье познакомиться с семьей Арнотянов?

Речь, конечно, не шла о Майорикэ: Майорикэ был таким болваном! Тем не менее и он не был лишен положительных черт, например стойкости, которую, как ни посмотри, нельзя было не уважать. Бессребреник, по уши в долгах, отвергнутый родней, которая давно перестала с ним общаться, избегаемый приличными людьми, осмеянный и выставленный на посмешище, он оставался невозмутимым, сохранял высокое самомнение, высокопарность, заносчивость. Ему было совершенно наплевать на всё, что не касалось его самого. На жену и дочерей он не обращал ни малейшего внимания, их судьба была ему безразлична. Он мог бы наблюдать без тени сожаления за их гибелью, а потом, не моргнув глазом, носил бы перчатки, сшитые из их кожи. Как достойные своего отца отпрыски, дочери тоже не преминули бы сделать себе сумочки из его прочной, качественно выделанной кожи. Зато жена всё еще страдала по нему, любила его жертвенной любовью, служила ему, как рабыня, потакая всем его прихотям – о, и некоторые были весьма отвратительными! – заботилась о нем, холила и лелеяла, хотя прекрасно знала, что ее «майорчик», как она его называла, захаживает к другим женщинам, женщинам отнюдь не из высшего света, от которых возвращался, не имея в кармане и полушки и порой помятый, исцарапанный, с синяками. По-видимому, в тот день именно это и произошло: он не играл, кривлялся и всё время щурил один глаз, над которым виднелся внушительный синяк. Расположившись к нему спиной, я наблюдал за этим костлявым типом в слегка наклоненное зеркало: он крутился возле игровых столов, слегка пошатываясь, подпрыгивая на каблуках, и его сплющенная голова с морщинистым, как у старого цыгана лицом, то и дело выныривала над плечами картежников. Я смотрел на него, тщетно ища хоть какое-то сходство с кудрявым офицериком, глядевшим с пожелтевшей фотографии на столике, – милым и хрупким, каким он был в то время, когда куафер Кориолан внес его в свой список с пометкой «piccolo ma simpatico»[33]. Бесчувственность, надо сказать, мало шла ему на пользу, как, впрочем, и его пухленькой половине – любовь. Еще молодая лицом, бледная, полная, она бодро перемещала среди гостей свою груду дряблого мяса, покачивая обвисшей грудью и полными бедрами, шутила, смеялась, для каждого находила слово и улыбку. Тем не менее я уловил в ней скрытую печаль, которую я поспешил приписать неверности мужа и распутству дочерей. Благодаря Масинке я понял многое из их жизни: Эльвира играла значительную роль в судьбе своих дочерей; что же касается неверности мужа, то, несмотря на всю свою любовь, она тоже не отставала, всегда была «en carte» с Майорикой, даже давала ему фору. И если она и была чем-то недовольна, причину следовало искать в другом. В доме Арнотянов случались дни без хлеба, но никогда – без ссор. И если бы ограничивалось только ссорами, но девушки дрались и ругались вусмерть, швырялись друг в друга всем, что попадалось под руку, царапались, кусались, рвали друг на друге одежду, а потом обе набрасывались на мать и отметеливали уже ее. На крики прибегали соседи или прохожие, чтобы ее спасти. А Майорикэ? Майорикэ, «племенной козлик-производитель» – так нарекли его девушки, – не вмешивался, держался в стороне и только если видел, что дело принимает серьезный оборот, убегал на улицу и своим гнусавым голосом звал «палицыя». Бедняга тоже был бит: однажды, десятого мая, когда он было оделся в военную форму, чтобы пойти на парад, его сверху донизу украсили тефтелями под маринадом. В течение года, пока Арнотяны «арендовали», так сказать, у нее жилище, Масинка не нуждалась в посещении театра и часто недоумевала, как ей реагировать: смеяться или плакать?! Ах, эти девушки были невероятными, даже пугающими.

Особенно старшая, Мима. Та, что не замедлила заставить говорить о себе. Ей было всего-то пятнадцать лет, когда в Галаце, где ее отец служил в гарнизоне, она одновременно свела с ума двух молодых людей, сущих витютней. Постоянно подвергая испытаниям их любовь, одному, единственному сыну состоятельных родителей, она велела украсть у матери драгоценности, а другого, служившего кассиром у одного торговца, подтолкнула к тратам, превышающим его возможности, и, как можно предположить, этот дурак залез в чужую кассу. Дело быстро раскрылось, и сын из хорошей семьи от стыда пустил себе пулю в лоб, а юноша из лавки провел год в тюрьме. Эта история имела печальные последствия для других, не для нее: тонкая ниточка, державшая беднягу Майорикэ на довольствии в армии, наконец-то оборвалась, виновница же оставалась гордой и удовлетворенной своим поступком, поскольку это обеспечило ей внимание мужчин, пусть даже она и не умела извлекать из этого выгоду, а лишь развлекалась. Благие намерения Масинки, призванные наставить девушку на путь истинный, были тщетны: Мима была не из тех казотливых девиц, прошедших древнюю и не утратившую актуальность школу кокетства, что бросают яблоко, а потом убегают прятаться за ивами; для нее очарование медленно падающих, одна за другой, кроме последней, вуалей, поделки из виноградных листьев и эти маленькие игры в подстрекательство и искушение, столь избитые и всё же никогда не подводящие, были лишь чепухой и причудами пьяной индейки. Будучи